Читаем без скачивания Гимн Лейбовичу (С иллюстрациями) - Уолтер Миллер

— Ты, юный кретин, я обращаюсь к твоему благоразумию. Раз ты настаиваешь, то, надеюсь, уже приготовился отказаться от того, что встретил вчера кого-либо в пустыне, и согласиться с тем, что наткнулся на эту… эту коробку с хламом без посторонней помощи, и что все дошедшее до меня от других — только лихорадочный бред!

— О нет, дом[32] Аркос!

— Почему же «о нет»?

— Я не могу отказаться от того, что видел собственными глазами, преподобный отец.

— Следовательно, ты встретил ангела… или это был святой? Или, точнее, еще не святой? И он указал тебе, где искать?

— Я никогда не говорил, что он был…

— И это твое оправдание тому, что ты поверил, будто на тебя снизошло истинное призвание, не так ли? Что этот, этот… — можем ли мы назвать его «существом»? — сказал тебе, чтобы ты услышал свой глас, и обозначил камень своими инициалами, и сказал тебе, будто здесь то, что ты ищешь, а когда ты заглянул под камень, то там оказалось вот это. А?

— Да, дом Аркос!

— Каково же твое мнение о собственной отвратительной гордыне?

— Моя отвратительная гордыня непростительна, мой господин и учитель.

— Вообразить себя настолько важным, чтобы тебя нельзя было простить, это еще большая гордыня! — проревел властитель аббатства.

— Мой господин, я только червь.

— Очень хорошо. Теперь нужно лишь, чтобы ты отказался от той части своего рассказа, где идет речь о пилигриме. Никто, кроме тебя, не видел этого человека, ты это знаешь. Как я понял, он намеревался отправиться в этом направлении? И он даже сказал, что хотел остановиться здесь? Он расспрашивал об аббатстве? Да? И куда же он делся, если все-таки существовал? Ни один человек, похожий на него, не проходил здесь. Брат, дежуривший в это время на сторожевой вышке, не видел его. А? Готов ли ты теперь утверждать, что видел его?

— Если бы не было тех знаков на камне, которые он… тогда, может быть, я…

Аббат прикрыл глаза и утомленно вздохнул.

— Эти знаки, хотя и не очень четкие, существуют, — признал он. — Но ты мог написать их сам.

— Нет, мой господин.

— Признаешь ли ты, что выдумал этого старого хрыча?

— Нет, мой господин.

— Ну, ладно, а знаешь ли ты, что будет с тобой сейчас?

— Да, преподобный отец.

— Тогда приготовься к этому.

Дрожа, послушник обернул свое одеяние вокруг талии и наклонился над столом. Аббат вынул из ящика крепкую ореховую линейку, попробовал ее на ладони, а затем нанес Франциску сильный удар по ягодицам.

— Deo gratias![33] — послушно отозвался тот и тяжело вздохнул.

— Желаешь ли ты изменить свое мнение, мой мальчик?

— Преподобный отец, я не могу отказаться.

Удар.

— Deo gratias!

Удар.

— Deo gratias!

Десять раз повторилась эта простая, но болезненная литания. Брат Франциск визгом воздавал хвалу небесам за каждый преподающийся ему урок смирения. После десятого удара аббат остановился. Брат Франциск, стоявший на кончиках пальцев, опустился на ступни. Слезы блестели в углах его прикрытых глаз.

— Мой дорогой брат Франциск, — сказал аббат Аркос, — ты совершенно уверен, что видел старика?

— Конечно, — пропищал Франциск, готовясь к худшему.

Аббат Аркос испытующе посмотрел на юношу, потом обошел вокруг стола и сел в кресло, ворча что-то себе под нос. Некоторое время он сердито смотрел на полоску пергамента с буквами.

— Как ты полагаешь, кем он мог быть? — рассеянно пробормотал аббат.

Брат Франциск лишь открыл глаза, выпустив поток слез.

— Что ж, ты убедил меня, мальчик, тем хуже для тебя.

Франциск ничего не ответил, но произнес про себя молитву, в которой просил бога, чтобы необходимость убеждать владыку в собственной правдивости возникала не слишком часто. В ответ на раздраженный жест аббата он опустил свою одежду.

— Ты можешь сесть, — сказал аббат почти добродушным голосом.

Франциск направился к указанному ему стулу, но, едва присев, вздрогнул от боли и опять встал.

— Если вам все равно, преподобный отец аббат…

— Ладно, тогда стой. Во всяком случае, я не буду тебя долго задерживать. Ты отправишься заканчивать свое бдение. — Он остановился, заметив, что лицо послушника посветлело. — О нет, нет! — оборвал он. Ты не пойдешь снова на то же место. Ты обменяешься местами уединения с братом Альфредом и близко не подойдешь к тем руинам. Более того, я запрещаю тебе обсуждать это дело с кем бы то ни было, кроме как с исповедником или со мной, хотя, видит небо, зло уже сделано. Ты хоть понимаешь, что натворил?

Брат Франциск покачал головой.

— Вчера было воскресенье, преподобный отец, нам не нужно было хранить молчание, и во время отдыха я только отвечал на вопросы братьев. Я думал…

— И твои братья придумали очень интересное объяснение, сын мой. Знаешь ли ты, что тот, которого ты встретил, был сам преподобный Лейбович?

Некоторое время взгляд Франциска оставался бессмысленным, затем он снова покачал головой.

— О нет, мой господин аббат. Я уверен, это не мог быть он. Блаженный мученик не делал бы таких вещей.

— Каких еще вещей?

— Не гнался бы ни за кем и не пытался бы проткнуть никого острым посохом.

Аббат прикрыл рот рукой, чтобы скрыть невольную улыбку. Он даже ухитрился изобразить мгновенную задумчивость.

— О, а я ведь ничего не знаю об этом. Это за тобой он гнался, не правда ли? Да, я так и думал. Ты рассказал своим друзьям-послушникам и об этом? Правда, а? Ну, вот видишь, а они сочли, будто не исключена возможность, что это был блаженный. Я сомневаюсь, что есть много людей, за которыми блаженный мог бы гнаться с посохом, но… — он оборвал фразу, увидев радостное выражение, появившееся на лице послушника. — Хорошо, сын мой, как ты думаешь, кем он мог быть?

— Я думаю, он был пилигримом, идущим к нашей раке с мощами, благородный отец.

— Она еще не является официально ракой, и ты не должен так ее называть. Во всяком случае, он не был пилигримом, по крайней мере, шел он не к раке. И он не проходил в наши ворота, если только часовой не заснул. А послушник, бдивший на часах, отрицает, что спал, хотя и признает, что в тот день его одолевала сонливость. А как ты считаешь?

— Да простит мне преподобный отец аббат, я и сам бдил на страже несколько раз.

— Ну и?..

— Видите ли, в яркий солнечный день, когда ничего, кроме канюков, не движется, через несколько часов вы начинаете следить только за канюками.

— И ты это делал, когда тебе полагалось наблюдать за дорогой?!

— А если вы будете смотреть на небо слишком долго, то как бы отключитесь… не заснете по-настоящему, но внимание ваше будет поглощено другим.

— Так вот чем вы занимаетесь на часах! — проворчал аббат.

— Не обязательно. Я полагаю… Нет, преподобный отец, я не уверен в этом абсолютно, но я думаю… Брат Же… Я полагаю, брат Же скрашивал монотонность караула таким именно образом. Он даже не знал, что пришло время смениться. Он все сидел, там, на башне, уставившись в небо с открытым ртом… В полном ослеплении.

— Да, и когда-нибудь, когда вы будете в таком одурманенном состоянии, из района Юты явится языческая орда, убьет садовников, разрушит ирригационную систему, разграбит наш урожай и забросает камнями колодец, прежде чем мы сумеем дать отпор. Почему ты так относишься к этому? О, я забыл — ты ведь уроженец Юты и долго жил там до того, как уйти из мира, не правда ли? Но все равно, ты должен быть очень внимателен на часах. Так вот как он мог пропустить старика! Ты уверен… он был просто стариком, никем больше? Не ангелом, не блаженным?

Взгляд Франциска поблуждал в раздумье по потолку, затем быстро упал на лицо настоятеля.

— Разве ангелы или святые отбрасывают тень?

— Нет… я полагаю, что нет. Я лишь полагаю, но могу ли я доподлинно знать? Он отбрасывал тень, не так ли?

— Ну да, хотя это была маленькая тень, ее было трудно различить.

— Почему?

— Потому что был почти полдень.

— Глупец! Я не спрашиваю тебя, кем он был. Я очень хорошо знаю, кем он был, если ты его вообще видел. — Чтобы подчеркнуть сказанное, аббат Аркос несколько раз ударил ладонью по столу. — Я хочу знать, совершенно ли ты уверен — именно ты! — в том, что он был всего лишь простым стариком!

Такой вопрос привел брата Франциска в замешательство. В его сознании не было четкой границы, отделяющей естественное от сверхъестественного, а была, скорее, промежуточная сумеречная зона. Были вещи чисто естественные, и были вещи чисто сверхъестественные, но между этими крайними положениями лежала область, смущавшая его сверхъестественными явлениями, где вещи, состоящие из земли, воздуха, огня или воды имели тенденцию вести себя беспокойно, совсем как вещи. Для брата Франциска эта область включала в себя все, что он мог видеть, но не мог понять. И брат Франциск никогда не бывал «уверен без всякого сомнения», каким призывал его быть аббат, в том, что правильно понимает некоторые вещи. Поэтому, задавая свои вопросы, аббат Аркос невольно перебрасывал пилигрима в сумеречную область, заставляя послушника под другим углом посмотреть на первоначальное появление старика в виде безногой точки посередине горячего марева над дорогой и в тот момент, когда весь мир для послушника сжался до таких размеров, что не мог вместить в себя ничего, кроме руки, протягивающей ему еду. Если какое-нибудь сверхчеловеческое существо сочло необходимым замаскироваться под человека, то как же он мог распознать эту маскировку или даже заподозрить ее? Если бы такое существо не желало, чтобы его узнали, разве бы оно забыло, что нужно отбрасывать тень, оставлять следы ног, есть хлеб и сыр? Могло ли оно жевать листья пряностей, плевать в ящерицу и помнить о необходимости имитировать реакцию простого смертного, который, забыв одеть сандалии, ступил на горячую землю? Франциск не был готов к тому, чтобы оценить резонность и изобретательность дьявольских или божественных поступков, или разгадать, насколько далеко простираются их способности, хотя и предполагал, что такие существа должны быть искусными либо от дьявола, либо от бога. Самими своими вопросами аббат определил основу ответов брата Франциска: поддакивать ему, хотя он раньше этого не делал.