в пальцах. Он поднимает голову, и его глаза встречаются с моими.
ГЛАВА 12
Полина
— Красота какая, — ухмыляется Анисимов, выпуская дым, и тут же тушит сигарету о ступеньку. — Принцесса вернулась с бала?
Я закатываю глаза и продолжаю идти вперед.
— Свали с горизонта, Ярослав, — бурчу я. — У меня нет сил на твои шуточки.
— И как же отреагирует твой папочка, — лениво тянет он, осматривая мои босые ноги, — что его любимая доченька так поздно шляется непонятно где?
Я фыркаю, специально натягиваю обтягивающее платье чуть ниже на бедрах и опускаюсь рядом. Пусть думает, что он меня не цепляет.
— А тебе ли не все равно? — отвечаю тихо, глядя прямо перед собой. — Ну, сошлет он меня куда-нибудь. Тебе же легче будет. Не буду тебя дразнить своим присутствием.
Ярослав ухмыляется так, что хочется двинуть ему локтем в бок.
— Думаешь, ты меня дразнишь? Терехова, ты со своей наигранной правильностью меня скорее утомляешь.
— Ну так не смотри, — обрываю его, откидывая волосы за спину. — Или вон, глаза закрой.
— Хах, не поможет. Я все равно буду слышать твой голос, а он у тебя еще хуже.
— Зато ты его навсегда запомнишь, — я скрещиваю руки на груди и бросаю на него прищуренный взгляд. — Прямо мучаешься со мной, да?
— Мучаюсь, — соглашается он неожиданно быстро. — Вот сижу и думаю: как же тебя отсюда выпереть, чтоб без крови.
— Бедненький, даже не спится. Но не переживай, я сама уйду, — ядовито улыбаюсь я. — Не ради тебя, а ради своих нервов.
— Уйдешь? — он ухмыляется шире, немного сужает глаза. — Смешно. Тебе тут нравится, я же вижу.
— Ты ничего не видишь, Анисимов. Ты вообще видишь только свое эго, — отрезаю я.
Он замолкает, прикуривает новую сигарету.
— А мне вот интересно другое, — загадочно тяну я. — А что же мой папочка сделает с тобой, когда увидит, что ты пыхтишь как паровоз.
Я резко вырываю сигарету из его рта и выбрасываю ее в сторону.
— Блядь, Полина, последняя была! — возмущается Ярослав, прожигая меня хмурым взглядом. — Твой папочка уже десятый сон видит, ниче он не увидит.
— Не сомневаюсь, — грустно усмехаюсь я.
У папы все по режиму.
— Знаешь, — Ярослав вдруг наклоняется чуть ближе, — ты бы могла не строить из себя ледяную королеву. Все равно все понимают, что маска треснет. Вопрос только — когда.
— А знаешь, — я тоже поворачиваюсь к нему, улыбаюсь так сладко, что аж самой тошно, — когда треснет твоя маска, из тебя полезет то, что и так все знают. Надменный, самовлюбленный и пустой.
Его глаза на секунду темнеют, но ухмылка остается. Я его задела, но он будет делать вид, что ему плевать. А мне от этого становится теплее что ли.
Я встаю и расслабленно хлопаю его по плечу. Но резко, чтобы это нельзя было принять за ласку.
— Сиди, герой. И не подавись собственной крутизной.
И, пошатываясь, иду к двери. Я уже почти дотянулась до ручки, как за спиной раздается его голос:
— Надеюсь, ты не переборщила сегодня с коктейлями, Терехова?! А то опять тест не пройдешь.
Меня словно молнией прошибает. Я останавливаюсь, а потом медленно разворачиваюсь.
— Что? — мой голос дрожит, но не от страха.
Ярослав продолжает сидеть на ступеньке, только уже вполоборота ко мне.
— Ну че ты сразу затряслась? — ухмылка расползается по его лицу, он поднимает руки в притворной обороне. — Я же просто шучу. Все же знают твою славу.
— А ты, значит, уже справки навел?
— Да мне стоило только вбить твое имя… И я ТАКОЕ узнал!
И тут меня накрывает. Как будто он ткнул пальцем в открытую рану. А еще и покрутил им там. Все внутри бурлит: алкоголь, злость, обида, унижение.
— Ах ты! — одну туфлю, что держала в руках, я со всего размаху запускаю в него.
Каблук с глухим стуком попадает ему прямо между лопаток.
— Ты охренела?! — Анисимов вскакивает, разворачивается, поднимает и сжимает мою туфлю в кулаке.
Глаза выпученные, челюсть сжата.
— Да! — кричу я так, что эхо проносится по всей территории. — Охренела! Зато я не вру и не притворяюсь!
Он делает шаг ближе, но я не отступаю. Пусть хоть в землю закопает своим взглядом.
— Никакого допинга я не принимала, понял?! — слова вылетают из меня, как пули из автомата. — Ни-ка-ко-го! Я пахала всю жизнь. С утра до ночи. С синяками, с кровью, с разодранными ногами, пока другие тусовались, пока жили!
Анисимов молчит, а у меня руки трясутся, и я уже не могу остановиться.
— Ты хоть понимаешь, каково это — кататься годами, мечтать, рвать себя ради каждой победы, а потом остаться ни с чем? Потому что анализы говорят: «она виновата». Потому что всем плевать на твои слова! Потому что проще поверить в грязь, чем в правду!
Глаза щиплет, и я вытираю слезы ладонью, резко и зло.
— А ты?! — я тычу оставшейся туфлей в его сторону. — Ты никогда этого не поймешь. Тебя тут боготворят, на руках носят, даже если ты облажаешься. Для тебя хоккей — это команда, пацаны, раздевалка, Василич. У тебя всегда был кто-то рядом. А у меня… у меня был только лед.
Я сжимаю пальцы до боли, ногти впиваются в ладони. Голос дрожит, но я не останавливаюсь.
— Лед был моей семьей, он был моим домом. Каждый день зал, тренировка, потом еще тренировка. Я жила этим. Я не знала других ролей. Я не была «дочкой», не была «подругой». Я была фигуристкой. Только фигуристкой, — я запинаюсь, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Тренеры заменили мне родителей. Лед заменил мне детство. И теперь ты понимаешь? Когда все это рухнуло, я осталась никем. Пустотой. Я не знаю, кто я без фигурного катания. Я не умею быть кем-то другим. И ты, Анисимов, ты даже не представляешь, каково это — всю жизнь строить один путь, верить в него до конца и потерять его за один долбанный день.
Я тяжело дышу, сердце бешено бьется, как после забега. Анисимов стоит напротив, с моей туфлей в руке, и впервые за все время его ухмылка исчезла с лица.
— Верни, — тихо бросаю я, протягивая ладонь.
И он молча опускает туфлю мне в руку. Я разворачиваюсь к двери.
Внутри все еще бурлит злость, обида, горечь, но вместе с этим рождается странное облегчение. Словно я наконец-то выкинула из себя то, что душило меня месяцами.
ГЛАВА 13
Полина
Звук будильника прорывается сквозь темноту сна.
Голова раскалывается так, будто кто-то целую ночь долбил
