Борис первым понял, что происходит:
— Ты смотри! Большевики артиллерию подтянули. Не иначе с Ходынки, больше неоткуда. Наверняка стреляют со стороны Страстной площади, для них это самая удобная позиция. Наше дело швах, против пушек нам долго не продержаться.
Первые снаряды попали в соседние дома, но постепенно разрывы стали ложиться все ближе и ближе к зданию градоначальства. Чувствовалось, что красные артиллеристы стреляют, что называется «на глазок». Видимо, у них не было большого боевого опыта или же отсутствовали таблицы для стрельбы. Осколки как ножом срезали ветви деревьев на бульваре, высекали искры из булыжников на мостовой. Всего было выпущено пятнадцать-двадцать снарядов, но этого с избытком хватило для того, чтобы нанести зданию значительные повреждения. Внутри него поднялись долго не оседавшие клубы пыли и мельчайших частичек известковой и кирпичной крошки, не дававшие вздохнуть полной грудью.
Примерно через час обстрел начал стихать. Вскоре к воротам градоначальства подошел красный солдат с белым флагом, и потребовал, чтобы его пропустили внутрь здания для переговоров. После недолгого раздумья полковник Гаврилов приказал его впустить. Понимающе оценив обстановку, парламентер предъявил осажденным незамысловатый ультиматум. Суть его сводилась к тому, что в случае добровольной сдачи всем защитникам градоначальства гарантируются жизнь и личная неприкосновенность, а в случае продолжения сопротивления дом будет сметен огнем артиллерии, и тогда выбраться из него живым вряд ли кому-нибудь удастся. На размышления отводился всего один час.
Весть о предложении сдаться моментально облетела всех присутствующих. Милиционеры открыто заявили, что они больше воевать не желают. Студенты были настолько измотаны, что уже просто физически не могли больше оказывать сопротивление. Готовность продолжать сражение дальше выражали только офицеры и юнкера, но их было слишком мало, и к тому же у них почти не оставалось боеприпасов. «Железные ребята! Как они только держатся? Мы же с ними ровесники. Они что, из другого теста сделаны, что ли?», — с невольной теплотой и восхищением подумал о них Иван.
Между тем большевики не стали дожидаться истечения срока ультиматума, и, воспользовавшись временным затишьем, заняли более выгодные позиции для атаки, вплотную окружив здание со всех сторон. Реально оценив обстановку, полковник Гаврилов приказал огонь больше не открывать. По сути дела, это была капитуляция. Один из юнкеров, стоявший на посту у входных дверей, услышав такой приказ, предпочел застрелиться, но в плен не сдаваться.
Во время артиллерийского обстрела Ивана контузило, и теперь он стоял посреди комнаты, слегка пошатываясь, словно пьяный, пытаясь осмыслить происходящее. В этот момент его кто-то сильно дернул за рукав. Оглянувшись, он увидел перед собой Бориса, который, видимо, уже не в первый раз повторял ему одно и тоже:
— Ну, чего ты здесь стоишь? Ждешь, пока большевики оцепят здание и всех арестуют? Знаешь, все гарантии в таких случаях вещь весьма ненадежная. Давай быстрее выбираться отсюда, пока еще есть такая возможность.
Выскользнув из здания с черного входа, друзья тут же попали под обстрел с противоположной стороны переулка. Пытаться днем добраться до площади у Никитских Ворот, где продолжали держать оборону добровольцы, было равносильно самоубийству. Со всех сторон стреляли, везде виднелись группы солдат с красными бантами на груди, поэтому друзья решили переждать до наступления темноты в подъезде одного из близлежащих домов. Однако вскоре выяснилось, что осуществить задуманный план не так-то и просто, поскольку двери всех подъездов были наглухо заперты изнутри. Наконец, дверь одного из них приоткрылась, и кто-то позвал их хриплым голосом:
— Сюда! Давайте скорее сюда!
Обладателем голоса оказался благообразного вида старичок в душегрейке и валенках, который без долгих предисловий добавил:
— Вижу, бегают двое во дворе, один студент, а другой — офицер. Не иначе, как из градоначальства вырвались. Думаю, сейчас арестуют или просто пристрелят, супостаты. Посидите до вечера у нас, переждите, а там — воля вольная, куда хотите, туда и идите. Вот пока перекусите, чем Бог послал.
Такого же благообразного вида старуха, закутанная в теплый платок, поставила на стол горячий самовар, несколько чашек, вазочку с колотым сахаром и небольшую плетеную корзинку, наполненную пряниками. Иван и Борис вдруг одновременно вспомнили, что они уже несколько дней практически ничего не ели, и при виде еды оба внезапно ощутили такое чувство голода, что не сочли возможным отказаться от предложенного угощения…
* * *
За чаепитием и разговорами о событиях последних дней время пролетело незаметно. Хмурый осенний день почти незаметно превратился сначала в короткие ранние сумерки, а затем и в непроглядную ночь. Стрельба на улице вроде бы стихла. Распрощавшись с гостеприимными хозяевами, друзья направились в сторону позиций у Никитских Ворот. У дома Коробкова их окликнул кто-то невидимый в темноте.
— Стой, кто идет?
— Свои!
— Это, смотря кому, свои! Кто такие?
В ночной тишине явственно клацнул затвор винтовки.
Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, но вдруг из темноты в сопровождении двух юнкеров вышел тот самый офицер-инвалид, который вчера утром записывал Ивана в добровольцы. Узнав его, он добродушно произнес:
— Ну, теперь вижу, что на самом деле свои. Вы откуда?
— Еле выбрались из градоначальства. Потом пережидали до темноты у добрых людей.
— Ну, вы уже не первые оттуда выходите, К сожалению, большую часть добровольцев и юнкеров большевики успели арестовать, и под конвоем отправили в Моссовет.
— А что, его еще не взяли?
— К сожалению, нет! Сегодня утром красные подтянули артиллерию с Ходынки, одну батарею поставили в начале Тверского бульвара возле памятника Пушкину, а другую — на Кудринской площади, и вот теперь лупят по нам шрапнелью без передышки. Снарядов у них хватает.
Как бы в подтверждение его слов, откуда-то со стороны Покровского собора на Кудринской площади со свистом прилетел снаряд и разорвался перед домом Коробкова, стоявшего на пересечении Большой Никитской улицы и Тверского бульвара. До начала боев в нем располагалось много разных учреждений и богатых квартир, но теперь, судя по всему, он стоял совершенно пустым.
— Опять «Дракону» досталось, — произнес поручик. Не смотря на крайне тревожную обстановку, не располагавшую к веселью, у Ивана от этой фразы сразу стало как-то легче на душе. Сразу вспомнилось знакомое с детства название. За характерные очертания и несколько сумрачный вид москвичи именовали этот дом «Замком дракона».
— Как дела в городе? Мы ведь целый день, по сути дела, просидели взаперти.
— К сожалению, ничего утешительного сообщить не могу. После того как на сторону красных перешла 1-я артиллерийская бригада, расквартированная на Ходынке, ситуация решительным образом переменилась в их пользу. Сегодня днем они развернули наступление по всей магистрали Тверской улицы, нам удалось удержать за собой только гостиницу «Националь» и здание земской управы. В течение дня большевики также захватили Курский, Брянский и Александровский вокзалы, интендантские склады на Зубовской площади, а также главпочтамт на Мясницкой улице. Сейчас бои идут на Остоженке и Пречистенке, постепенно приближаясь к штабу Московского военного округа. Ближе к вечеру красные начали обстрел Кремля из окон домов и подворотен, расположенных напротив Красной площади.
На остальных участках ситуация пока без особых изменений, но без прибытия в самое ближайшее время подкреплений дальнейшее сопротивление теряет всякий смысл. Люди измотаны до самой последней степени, часто не выходя из боев по несколько суток. Только они успевают вернуться с одной операции, как тут же поступает приказ выезжать на следующее дело. Боеприпасов также практически не осталось.
— Ну, а как ситуация на этом участке?
— Пока держимся! Но можно не сомневаться, что после взятия градоначальства большевики теперь направят свой основной удар как раз против нас, поскольку отсюда открывается прямой путь на Кремль и к Александровскому училищу. Их силы в полной безопасности концентрируются на Спиридоновке, Малой Бронной и в Гранатном переулке, откуда время от времени предпринимают атаки на наши позиции.
— Да, кстати, на завтра заключено перемирие, так что следующий день в принципе должен пройти относительно спокойно. Хотя кто знает… На всякий случай надо быть готовым ко всему.
В этот момент где-то неподалеку в очередной раз сильно тряхнуло. Все невольно втянули головы в плечи. Выждав, пока уляжется гул от взрыва, поручик спросил:
— Что собираетесь делать дальше?
