Читаем без скачивания Союз еврейских полисменов - Майкл Чабон

Вниз Ландсман возвращается в лифте под гул ветра в конструкциях шахты. Одновременно с ним выходит из своей квартиры сосед по имени Фрид, с седыми зачесанными назад волосами, в длинном черном пальто. Фрид оперный певец, и Тэйч-Шемецы считают, что он их презирает. И всего-то потому, что Фрид однажды предположил, что он значительнее их, лучше. Но любой обитатель Ситки считает себя лучше соседей, особенно если те аборигены или выходцы с юга. Фрид и Ландсман спускаются вместе. Фрид интересуется, сколько трупов обнаружил Ландсман за последнее время, а Ландсман справляется, скольких композиторов перевернул в гробу Фрид своим пением. Далее этого беседа не заходит, они продолжают спуск молча. Ландсман проходит к машине, запускает двигатель, сидит, греется. Воротник сохранил запах Пинки, рука еще ощущает пожатие Голди, он кажется себе вратарем сборной несбывшихся надежд и сожалений, и еще одна несбыточная надежда — прожить день до вечера, ничего не ощущая. Ландсман вылез и закурил, покурил под дождем, повернулся к северу, к алюминиевой булавке Сэйфти-Пин. Официальное название этого чуда еврейской инженерной мысли — Башня Доброй Надежды — прочно забыто. Вспомнилась заманчивая перспектива бюста лифтерши, открываемая ее форменным пиджачком всем посетителям ресторана и смотровой площадки вышки. Ландсман вернулся в машину, а вскоре к нему присоединился и Берко, не забывший шахматную книгу и шахматную доску. Усевшись, он уложил и то и другое на колени.

— Извини, сдурил я, — проворчал Берко.

— Да ладно, ладно…

— Надо будет подыскать квартиру побольше.

— Конечно.

— Только вот где…

— Да, придется подумать.

— Дети… это же благословение!

— Кто спорит! Мазел тов, Берко!

Пожелание-поздравление Ландсмана, несмотря на несомненную ироничность, исходит от сердца, а сердечность его подразумевает изрядную долю неискренности. Оба помолчали, ощущая, как сгущаются мысли.

— Она ведь… — вздохнул Берко и снова смолк. — Она говорит, что не помнит, когда мы вообще трахались. — Он снова вздохнул.

— Может, вы и не трахались?

— Непорочное зачатие? Говорящие курицы-пророки в беспокойные времена?

— Н-ну.

— Знаки, знамения и предзнаменования.

— Зависит от точки зрения.

— Кстати о знаках. — Берко открыл бесследно исчезнувшую из городской библиотеки книжку, вытащил из кармана карточку регистрации выдачи. Под ней обнаружился цветной моментальный фотоснимок три на четыре, глянцевый с белым краем. На снимке запечатлен прямоугольник из черного пластика с тремя печатными латинскими буквами и стрелой под ними, указующей влево. Прямоугольник свисает на двух тонких цепочках с квадрата грязной белой акустической плиты потолка.

— PIE, — прочитал Ландсман. — Пирог. Пироги. Пирожковая.

— Вывалилась в результате моего новаторского метода интенсивного обследования вещественных доказательств. Должно быть, приклеилась к кармашку, иначе твой тонкий нюх ее бы ущучил. Узнаешь?

— Узнаю.

В аэропорту, обслуживающем северный город Якови, откуда скромный еврей может отправиться искать скромные приключения в скромном северном краю, в отдаленном закутке здания затерялось скромное заведение, кормящее посетителей пирогами — и только пирогами. Американскими пирогами. Окошко в кухню, где греют атмосферу пять духовок — и все. Около окошка стенная доска, на которой владельцы заведения, пара мрачных клондайков и их молчаливая дочь, выписывают товар дня, его цену и начинку: черника, яблоки, ревень, абрикос, банан и сливки…

Пироги вкусные, можно даже сказать, что заслужили скромную славу. Каждый посетитель аэропорта может их оценить, ходят даже байки о чудиках, специально прилетающих из Джуно и Фербенкса, чтобы этих пирогов отведать. Покойная сестра Ландсмана особенно любила кокосовый сливочный.

— Ну, так что скажешь? — спросил Берко.

— Да-да… — вздохнул Ландсман. — В тот самый момент, когда я входил в комнату покойника, я сказал себе: «Ландсман, ищи пироги!»

— Думаешь, это ничего не значит?

— Ничего ничего не значит. Все что-то значит, — ворчит Ландсман и вдруг чувствует, что горло его сжала невидимая рука, а глаза горят невыплаканными слезами. Конечно, сказалось недосыпание, сказалась постоянная компания сувенирного стопарика… Образ Наоми, склонившейся над бумажной одноразовой тарелочкой с куском пирога, загребающей его пластмассовой вилочкой. Вот она улыбается, прищурившись, набив рот корочкой, сливками, кремом, сладкой начинкой, в простой животной веселости… — Черт, Берко… Хотел бы я сейчас отведать этого пирога…

— Знаешь, и я бы тоже не отказался…

7

Вот уже двадцать семь лет управление полиции округа Ситка размещается в одиннадцати модулях-контейнерах на пустыре за древним русским приютом. Говорили, что до этого шаткие, тесные контейнеры без окон и почти без дверей жили в Слиделе, штат Луизиана, где в них размещался библейский колледж. Отдел по расследованию тяжких преступлений смог выгородить зону отдыха, кабинеты для каждого из двух дежурных детективов, сангигиенический отсек с душевой кабиной, унитазом и раковиной, дежурным помещением (четыре отсека, четыре стула, четыре телефона, доска для записей, ряд почтовых щелей), камеру для допросов и столовку с кофеваркой и крохотным холодильником, а главное — с питомником плесени, который в стародавние времена отлился в форму ложа любви. Этот питомник и вылез навстречу Ландсману и Берко, когда «суперспорт» врылся покрышками в гравий возле модулей отдела. Выносил грибной диван персонал из обслуги, двое филиппинцев-уборщиков.

— Глянь-ка, гриб зашевелился, — пробормотал Берко.

Кто только — включая и самого Ландсмана — ни осыпал эту позорную лежанку руганью, кто только ни грозился разнести ее в щепки, пустить дрейфом по заливу, либо просто выкинуть на помойку… Но увидеть вынос… Ландсмана охватило ощущение очередной невосполнимой потери. Потери достаточно тяжкой, чтобы не сразу обратить внимание на еще одно действующее лицо трагедии. Женщина с черным зонтом в ярко-оранжевой парке, отороченной ярко-зеленым синтетическим мехом. Правая рука ее с вытянутым вперед указующим перстом напоминает жест архангела Михаила, по поручению Всевышнего изгоняющего Адама и Хаву из сквера культуры и отдыха под названием «Эдем». На лоб женщины вывалился из капюшона парки круто завинченный локон волос, яркостью не намного уступающих ее одеянию. Этот настырный локон все время отравляет ей жизнь. Преклонив колени перед каким-нибудь пятном на полу, склонившись с лупой к фотоснимку, она то и дело раздраженно сдувает его.

Женщина поворачивается к машине Ландсмана — тоже раздраженно — и ждет, когда тот наконец заглушит двигатель. Ландсман из-за баранки замечает, что, судя по ее состоянию, женщина уже успела перебрать две-три-четыре лишних чашки кофе, или же кто-то еще успел разозлить ее сегодня один-два-три раза. Нижняя губа женщины нервно дергается, резкий пых — локон взлетает и тут же падает обратно. Ландсман двенадцать лет был на этой женщине женат, пять лет работал с ней в одном отделе. От смены ее настроений достаточно настрадался.

— А теперь ты мне скажи, что ничего не знал. Об этом… — бросает он Берко и выключает зажигание.

— Я и сейчас об этом ничего не знаю. И знать не хочу. И надеюсь, что закрою глаза, сосчитаю до трех, снова открою — и с облегчением вздохну. Все спокойно, все по-прежнему.

Ландсман проверяет рецепт Берко. Открывает глаза.

— Ага, сейчас… Если бы… Слушай, подожди минуту в машине.

— Пожалуйста, пожалуйста. Хоть час.

Десять секунд на десяток шагов по гравию парковочного участка. На счет «три» Бина уже изображает на лице радушие, она счастлива его встретить. Счет «раз» отведен был озабоченности и кокетливому беспокойству. После краткой интермедии пять секунд готовности к контакту. В случае его непротивления.

— Какого дьявола? — спрашивает Ландсман с вежливой нейтральностью. Жаль, конечно, ее разочаровывать, но…

— Два месяца тебе предстоит провести в обществе бывшей жены, — без запинки отвечает Бина. — Мужайся… А там… — Она слегка поводит ладонью.

Сразу после развода Бина отправилась на юг, на какие-то годичные курсы повышения квалификации, повышения по службе. По возвращении заняла ответственный пост детектива-инспектора отдела по расследованию тяжких преступлений в Якови, «Северной Венеции» острова Чичагова. Там нашла приложение своим талантам и опыту, исследуя периодически повторяющиеся по шаблону случаи отхода в мир иной безработных моряков-рыбаков вследствие переохлаждения при спонтанном засыпании на свежем воздухе в состоянии алкогольного опьянения. Ландсман не видел ее с похорон сестры. По сожалению во взгляде, которым Бина удостоила его колымагу, он видит, что соскользнул по социальной лестнице еще ниже.