чувствую его.
У меня нет никакого опыта в этом деле, но я знаю, я откуда-то знаю, что он хочет меня.
— Давай, Уля, — подначивает меня похититель. — Последний рывок.
Он все ещё не собирается мне помогать.
Я встаю на мысочки и со всех сил пытаюсь дотянуться до него, при этом мне приходится положить руки ему на грудь.
А потом я касаюсь своими губами его губ.
Я не знаю как целоваться правильно и знаю, что дальше делать.
Но мужчина, наконец-то, начинать проявлять инициативу. Он открывает мои губы своими, и через мгновение его язык начинает хозяйничать в моём что рту. Это похоже на танец.
Я сначала медлю, а потом начинаю потихоньку отвечать ему.
Потому что… потому что…
Я сама не знаю почему.
Просто это сильнее меня.
Мы долго-долго целуемся, пока, наконец, Давид не отпускает меня.
— Молодец, Уля, — ухмыляется он. — Порадовала своего будущего мужа сладким десертом перед едой.
Он подходит к окну садится на диван. Хлопает ладонью по месту рядом с собой.
Я думаю, что он собирается… что он хочет, чтобы я села рядом с ним. Я подхожу к дивану, и в этот момент мой учитель говорит:
— А теперь давай-ка тебя накажем за то что ты назвала меня на «Вы».
Он хватает меня за руку и как школьницу перекидывает через свои колени. Так, что я приземляюсь животом на его ноги.
— Какая красивая юбка, — говорит мужчина. — Жалко будет её попортить.
— Отпустите! — кричу я. — Отпустите, вы не имеете права!
— Опять «вы», — ухмыляется Давид. — Уля, да ты просто искушаешь меня.
— Давид, пожалуйста, — кричу я. — Пожалуйста!
— Ничего не поделаешь, детка, — хмыкает он. — Ты должна получить своё наказание.
— Нет, пожалуйста!
— Зато ты сразу запомнишь как следует обращаться к своему любимому, — он поднимает юбку, и я понимаю, что он видит кружевные трусы, которые ничего не скрывают, и чулки, будь они неладны. Чулки, которые сейчас кажутся мне верхом распущенности.
Когда я одевала их, я не предполагала что эти чулочки увидят кто-то, кроме меня … ну и Кати, которая помогала мне одеваться.
А теперь мои ноги выставлены на обозрение для незнакомого мужчины, и я ничего не могу с этого сделать.
В этот момент горячая ладонь ударяет меня по пятой точке.
Давид
Я смотрю на попку своей девочки, которая выглядит сейчас как перевернутое сердечко в тонком кружеве.
Я наношу ей удар ладонью: один, другой, третий… Я не бью её, просто шлёпаю.
Не больно, но обидно для неё.
Мне не надо, чтобы она испытывала боль.
Я хочу, чтобы она поняла простые правила нашего совместного существования: отныне навсегда закон устанавливаю я. Ей придётся научиться слушать меня, и я я хочу, чтобы она начала учиться прямо сейчас.
Её прекрасное тело меня отвлекает.
Ножки у моей детки бесконечно длинные, белые — как зефир. Обычно белые ноги меня не возбуждают — я люблю жарких знойных девок со смуглыми телами.
Но неожиданно эти ножки, на которых нет фальшивого загара, радуют меня больше чем, ноги профессиональных стриптизёрш.
Я понимаю, что если Юрик не соврал, то эти ножки ещё пока ни для кого не раскрывались, и одна мысль об этом заставляет меня отвердить.
Как назло Ульяна начинает стонать — превращая моего друга в каменного истукана.
— Пожалуйста, пожалуйста! — кричит моя детка, пытаясь слезть с меня. Но вместо этого получает новый шлепок по своей прекрасной заднице.
— Никаких больше «вы», — напоминаю я ей.
— Давид, пожалуйста! Давид! — Ульяна продолжать елозить на мне, явно не понимая, что творится сейчас с моим телом.
И это тоже говорит о её наивности.
Теперь я даже думаю, что её отец не соврал — и моя детка действительно девственница.
Но я обязательно это проверю, прежде чем давать ей свою фамилию.
Моя жена должна быть безупречна.
Ульяна
Я кричу, вырываюсь, но ничего не помогает — удары ладонью достигают моей попы.
Не больно, но стыдно.
А ещё юбка задрана наверх, поэтому ладонь Давида не просто касается моей попы, но моей обнажённой попы.
Кружевное белье не в счет.
Похититель насколько раз повторяет причину, по которой я получаю наказание — вся эта унизительная процедура только из-за того, что я назвала его на «вы»?
Да я боюсь его — как кролик боится удава, поэтому и выкаю…
Но Давида это, кажется, совсем не волнует.
Он шлёпает меня десять раз — и после этого отпускает, предупреждая, что в следующий раз будет в два раза больше.
И я понимаю, что он говорит себя не о шлепках… мне придется в два раза дольше времени находится перед ним со своей оголенной попой… и именно это пугает меня больше всего.
А пока всё заканчивается.
Мой мучитель поправляет на мне юбку — и на секунду крепко прижимает к себе, вдавливая моё тело в своё.
— А теперь можно и пообедать, — спокойным голосом говорит Давид.
Я замираю на месте, готовая сорваться и убежать из столовой куда глаза глядят.
Но я боюсь наказания… и потому меня проводят за стол — на место, где уже всё накрыто к обеду.
Давид садится напротив.
Я смотрю на своего мучителя и не понимаю, что он от меня ждёт.
Неужели Давид считает, что я буду вести себя как ни в чем не бывало? Как это вообще может быть?
Мне хочется плакать, но я боюсь что это оскорбит его.
Когда нам приносят первое, я смотрю на принесенный суп и понимаю, что вряд ли смогу его съесть.
У меня получается проглотить только две ложки.
— Ты должна хорошо поесть, — говорит тем временем мой учитель, недовольный тем, что я сижу за столом, не двигаясь.
В этот момент я не сдерживаюсь и с размаху бросаю ложку в тарелку, с вызовом глядя на своего похитителя.
— Вы правда думаете, что я стану здесь…
И в этот момент я замолкаю и испугано смотрю на Давида.
Он кивает.
— Вот видишь, — довольно говорит он. — Урок усвоен.
Я скрежещу зубами, понимая, что он прав: я замолчала, потому что поняла, что назвала его на вы.
— То, что ты сделал, переходит всякие границы, — говорю я. — Сначала похищение, теперь ещё рукоприкладство…
— Какое похищение, Уля, — смеётся Давид. — Ты здесь по приглашению своей семьи.
— Неправда.
— Если прямо сейчас кто-нибудь позвонит твоему отцу, то выяснится, что ты гостишь у меня здесь по его настоятельной просьбе, — Давид взмахивает рукой. — Я хочу тебе напомнить, что это именно твой отец предложил отдать тебя мне за долги.
— Ещё раз объясняю, что я не
