Читаем без скачивания Избранные богословские статьи - Георгий Флоровский

«Единообразие природы» — основной закон и мировой, и исторической жизни. Число действующих космических факторов постоянно, и правящие ими законы неизменны. Так было, так будет — вот основная всепроникающая идея «эволюционного» мировоззрения. Силы, действующие в природе, действовали всегда — и они одни — и все по тем же железным, необходимым законам, которые открывает современный испытатель природы и наблюдатель жизни людей и человеческих обществ. «Будущее», как выразился со своей всегдашней беспощадностью Герцен, «отдано в кабалу до рождения». Но зато рассеяны те страхи, которыми наполняло робкое человеческое сердце старинное «катастрофическое» мировоззрение времен Вико, времен споров «нептунистов» и «плутонистов», времен даже Кювье. Не раз менявшиеся «законы природы» ведь могут измениться еще раз, космический процесс может свернуть на новые пути, новые силы могут неожиданно врезаться в мировую гармонию, и все бывшее доселе сорвется в небытие… «Теория прогресса» страхует от этого наверняка. И вместе с риском упраздняется и чувство «личной ответственности», совершенно излишнее для колесика в хорошо заведенном механизме «системы природы». Так за культурно–историческим противоположением народов исторических и неисторических скрывается другая, более глубокая противоположность — культурно–философская, противоположность двух тонусов жизни, двух жизнепонимании — ретроспективного и проспективного, которую певец Заратустры так проникновенно сгустил в свои летучие слова о «стране отцов» и «стране детей», — Vaterland и Kinder Land.

«Кто может узнать вас? — спрашивал он «современников — Лицо ваше все исчерчено знаками прошлого и поверх них еще новые знаки, — вы хорошо загримировались, чтобы обмануть всякого гадателя. — Все времена и народы пестро сквозят из–под ваших покровов; все веры и нравы слышны в ваших песнях»… — Но нет у них ни своего живого лица, ни своего убежденного слова. У них есть только мудрость отцов, только прародительские заветы. Их взоры обращены к прошлому: там, даже не в настоящем, ищут они обеспечения будущего, стараясь уловить «тенденции развития». Создается своеобразная гордость летами, числом истекших поколений. Древнейшее считается прочнейшим. Генеалогия заменяет принципиальное оправдание, обоснование по существу Испытание временем — испытание идеалами Создается тип «западного старообрядца» «До нас положено лежи оно во век'” Все, не уходящее корнями в глубокие подпочвенные слои, кажется химерой «Беспочвенным мечтаниям» противопоставляются «исконные начала», «преемственные предания рода человеческого» Свершения выше возможностей Герцен схватывал самую суть этой идеологии, когда писал Чичерину «Вы знаете много, знаете хорошо, все в вашей голове свежо и ново, а главное вы уверены в том что знаете и потому спокойны, вы с твердостью ждете рационального развития событий в подтверждение программы, раскрытой наукой С настоящим вы не можете быть в разладе, вы знаете, что если прошедшее было так и так настоящее должно быть так и так и привести к такому–то будущему Вы определенно знаете, куда идти, куда вести»

Философия прогресса ориентируется всецело на прошлом. Из прошлого вычитывается программа действий, по прошлому создаются исторические предсказания Само будущее проецируется в прошедшее либо в виде предвечного замысла мироправящего Разума, либо в виде скрытых потенций сущего, развертывающихся с имманентною необходимостью во времени, либо в виде сознательного избрания воли к жизни И мало того, «история повторяется» Все «народы» проходят один и тот же цикл превращений, разница только в темпе и ритме, разница только в счете поколений И по истории одного народа мы можем прочитать вперед творимую историю другого Histona est magistra vitae [19] — в этом афоризме Цицерон слил все культурно–философские упования «отцов» «Мы, Русские, — писал Тургенев Герцену с раздражением человека, принужденного твердить азы, — мы «принадлежим и по языку и по породе к европейской семье, «genus Europaeum», и, следовательно, по самым неизменным законам физиологии должны идти по той же дороге Я не слыхал еще об утке которая, принадлежа к породе уток, дышала бы жабрами, как рыба» И он злостно высмеивал русскую «загадку», «русский сфинкс» с его годами молчания, узнавая в нем знакомые черты ярославского мужичка, забитого нуждой и непосильным трудом, с его запахом и изжогой Он мерил его, вероятно, масштабами «величественного здания величавой цивилизации, слагавшейся веками» — на Западе.

Именно в этой идеологической атмосфере зародилась первая попытка «философии русской истории» Русская историософия началась сразу с отходной Мрачный, безотрадный, удручающий пессимизм чаадаевского первого «Философического письма» внушен был именно тем, что «мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода» и не жили общею с ними жизнью «Наша история ни к чему не примыкает, ничего не уясняет, ничего не доказывает» Мы ничего не делали «о ту пору, когда в борьбе энергического варварства северных народов с высокой мыслью христианства складывалась храмина современной цивилизации», — «и ничто из происходившего в Европе не достигало до нас» «Весь мир перестраивался заново, а у нас ничего не созидалось, мы по–прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы» «Придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию» «Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня» и потому, не восприняв ничего «из преемственных идей человеческого рода», не имея «внутреннего развития», «мы все имеем вид путешественников», «мы растем, но не созреваем» «Мы так странно движемся во времени, что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно», «каждая новая идея бесследно вытесняет старые», «в нашем мозгу не образуются те неизгладимые борозды, которые последовательное развитие проводит в умах и которые составляют их силу» И вполне естественно, «что ни одна полезная мысль не родилась на почве нашей родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды» ибо мы совершенно лишены «преемственного идейного наследства» рода человеческого «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества», «мы некоторым образом — народ исключительный» И если бы мы захотели отказаться от этого сомнительного и тягостного преимущества, если бы мы захотели войти в историю и в ней «занять положение, подобное положению других цивилизованных народов — мы должны (были бы) некоторым образом повторить у себя все воспитание человеческого рода», заново и вкратце Так на почве всемирного плана человеческой истории рождалось русское «западничество» Это был уже не здравый смысл «Царя–мастерового», и не стихийный Drang nach Westen, не бытовая европеизация, а подлинная историософия национальной судьбы Раз нет предков кровных, надо их добыть, нужно добиться усыновлением доступа в «одно из великих семейств рода человеческого» Эти семейства нечто в роде ковчега Ноева «не попавшие внутрь его обречены на гибель, на безвестность, на бесплодность

И патриотическая тревога Чаадаева тотчас же смягчилась претворилась в благодатное упование, в напряженное ожидание будущего, как только он понял, что быть историческим новорожденным вовсе не означает еще обреченности на долю всегдашнего младенчества, что иметь в своем прошлом лишь былые листы далеко еще не равнозначно перспективе вечного ничтожества. Наоборот. «Мы никогда не жили под роковым давлением логики времен», писал он в своей «Апологии сумасшедшего», — никогда мы не были ввергаемы всемогущею волею в те пропасти, какие века вырывают перед народами. Воспользуемся же огромным преимуществом, в силу которого мы должны повиноваться только голосу просвещенного разума, сознательной воли». Так неимение исторического наследства из позорной нищеты превращается в бесценное богатство. Старая почва слишком насыщена «воспоминаниями», слишком засорена отбросами долгих веков жизни, и новым росткам приходится всходить на «истощенной почве», пробиваться среди теснящихся состарившихся уже побегов. Груз вековых приобретений, унаследованных предрассудков, сбывшихся и разбитых надежд всегда гнетет и обременяет мысль, всегда парализует бестрепетность творческого искания, мощностью выкристаллизованной апперцептивной массы мешает непредубежденности взгляда, осложняет прямизну самобытности замысловатыми изломами. «Прошедшее Запада обязывает его, — писал Герцен. — Его живые силы скованы круговой порукой с тенями прошедшего… Светлые человеческие стороны современной европейской жизни выросли в тесных средневековых переулках и учреждениях: они срослись со старыми доспехами, рясами и жильями, рассчитанными совсем для другого быта, — разнять их опасно, те же артерии пробегают по ним. Запад в неудобствах наследственных форм уважает свои воспоминания, волю своих отцов. Ходу его вперед мешают камни, — но камни эти памятники гражданских побед или надгробные плиты». Запад — «страна только прошлого», страна установившаяся и потому уже не двигающаяся более. Все силы уходят на охрану дедовских богатств и на чистку музейных сокровищ.