— Вы уверены в этом? — спросил Бейсон, в сердце которого слова Хепгуда заронили надежду.
— Уверен, но только в том случае, если мы начнем полет не позднее десятого июля.
— Трудно успеть закончить всю подготовку так скоро.
— Я сделаю всё, чтобы успеть, — сказал Хепгуд. — В нашем распоряжении семь дней. Если энергично взяться за дело, мы успеем. Приезжайте ко мне завтра в девять часов.
Когда журналист ушел, Хепгуд долго сидел, глубоко задумавшись. Он хорошо понимал, что принятое им решение довести ускорение до пятидесяти метров грозит самыми тяжелыми последствиями для здоровья. Уже прежняя цифра в сорок метров превышала допустимую нагрузку на организм почти в полтора раза. Медициной установлено, что человек может без вреда для себя перенести ускорение в тридцать метров в секунду за секунду, но и то при условии, что это ускорение будет действовать не более одной минуты. А он собирался подвергнуть себя и своего спутника пятикратному увеличению силы тяжести в течение десяти минут. Правда, он намеревался применить погружение в воду, но не был уверен, что это даст положительный результат. Риск был очень велик, но выбора не оставалось. Или рискнуть — или отказаться от борьбы и быть свидетелем полного торжества своего соперника.
Перед глазами Хепгуда одна за другой пронеслись картины этой долголетней борьбы между ним и русским конструктором. До сих пор Камову удавалось быть первым. Сейчас Хепгуд имел последнюю возможность взять реванш за все прошлые поражения. Так неужели отказаться от этой возможности из боязни повредить свое здоровье!
«Пусть я на всю жизнь останусь инвалидом, — подумал он, — но предварительно побью вас, мистер Камов!»
О своем молодом спутнике Хепгуд в эту минуту даже не вспомнил.
* * *Имя Чарльза Альджернона Хепгуда было очень популярно в Соединенных Штатах. Талантливый инженер и известный теоретик звездоплавания, он был конструктором первой в мире стратосферной ракеты с атомным реактивным двигателем.
Совершив на ней перелет через Атлантический океан и сразу оставив далеко позади все достигнутые до этого рекорды скорости (перелет занял только один час пятнадцать минут), он прославился на весь мир. В интервью, данном после этого перелета, он заявил, что следующий полет будет за пределы Земли.
Американские газеты прозвали Хепгуда «Звездным капитаном», на что еще никому не известный советский инженер Камов в статье, приветствующей успех американского конструктора, заметил, что подобный титул несколько преждевременен.
— Формально он прав, — сказал Хепгуд в беседе с корреспондентом газеты, который спросил его, что он думает об этой фразе, — но перелет через океан и полет, например, к Луне, мало чем отличаются друг от друга. От стратосферной ракеты до звездолета — один шаг, и я в скором времени сделаю этот шаг.
Так думал Чарльз Хепгуд, но в действительности получилось иначе, и первый шаг на пути завоевания межпланетных пространств сделал не он, а тот самый советский инженер Камов, скромное замечание которого, потонувшее в потоке хвалебных статей, хорошо запомнилось Хепгуду.
С этого момента началась между ними упорная борьба за первенство в межпланетных перелетах.
Правительство Соединенных Штатов оказывало Хепгуду всяческую поддержку.
Намерение Хепгуда первым достигнуть Луны, а затем Венеры и Марса пришлось также по душе многим финансовым магнатам, надеявшимся прибрать к рукам разработки ценных ископаемых, которые могли там оказаться. Они не жалели денег, чтобы осуществить этот проект.
Первой целью Хепгуда являлась Луна, так как Камов только облетел ее, не опустившись на поверхность.
Хепгуд энергично строил свой звездолет, рассчитывая, что раньше чем через два года Камову не удастся совершить второй полет.
Корабль был уже готов, когда пришло известие о достижении Луны Камовым и Пайчадзе.
Удар был очень тяжел для Хепгуда.
Два поражения подряд подорвали веру в него у тех, от кого зависела его судьба. Американские газеты отвернулись от него и начали превозносить его соперника. Титул «Лунный Колумб», данный Камову падкими на громкие прозвища журналистами, был последней каплей, переполнившей чашу его терпения.
Хепгуд всеми силами души возненавидел русского инженера и поклялся опередить его в полете на планету, чего бы это ни стоило. Его авторитет был еще на достаточной высоте, и средства на постройку нового корабля были получены, хотя и не в том количестве, как это было бы желательно. Но Хепгуд не обращал на это внимания. Его целиком поглотила идея реванша. Он смотрел на космический полет, как на средство рассчитаться со своим врагом. Научное значение полета отошло для него на второй план.
Он внимательно следил за всем, что попадало в технические журналы о подготовке Камовым третьего полета, стараясь составить себе представление о корабле своего соперника, но Камов был очень осторожен, и до последнего дня Хепгуд не знал таких важных вещей, как скорость и размеры русского звездолета. Со свойственной ему самоуверенностью, которую не поколебали понесенные им поражения, Хепгуд недооценивал сил и возможностей противника и переоценивал свои собственные. Всё же он решил довести ускорение до сорока метров, считая, что это служит уже полной гарантией успеха. Он знал, что Камов ни за что не пойдет по этому пути. Предельной цифрой, которую мог принять советский инженер, Хепгуд считал тридцать метров, а это не могло дать скорости большей, чем будет обладать его звездолет. Работа двигателя в течение десяти минут также казалась ему пределом, так как атомные реактивные двигатели развивали такую высокую температуру, что их корпуса надо было изготавливать из особо тугоплавких материалов, — вернее, сплавов.
Хепгуд не мог не признавать технического превосходства Советского Союза, но считал, что в этом производстве он не идет впереди Америки, которая во всем, что касалось атомной техники, всеми силами старалась не отставать от других стран. В результате всех этих соображений он был совершенно уверен в успехе и строил свой звездолет спокойно, но, помня о быстроте, с которой Камов организовал свой второй полет, избегал всяких задержек.
Не желая ни с кем делить своей будущей славы, Хепгуд намеренно сделал свой корабль небольшим по размерам, могущим вместить только двух человек, так как лететь одному было совершенно невозможно. На все предложения со стороны американских ученых, выражавших желание принять участие в полете, он отвечал категорическим отказом, твердо заявив, что в первый рейс возьмет только представителя печати.
Когда корабль был готов, Хепгуд обратился с открытым письмом к журналистам Америки, но долгое время никто не изъявлял желания лететь с ним. Наконец, когда его стало уже тревожить это обстоятельство, к нему явился Бейсон.
— Что вас побудило прийти ко мне? — спросил Хепгуд молодого корреспондента газеты «Нью-Йорк Таймс».
— Я буду с вами откровенен, — ответил Бейсон, — Я очень хочу разбогатеть, а в наше время это чертовски трудно. Кроме того, я честолюбив. Слава Стенли5 не дает мне покоя.
— Вот как! Значит, вы честолюбивы? А об опасностях, которые вас ожидают, вы подумали? Вместо славы, вас, может быть, ожидает смерть.
— Кто не рискует, тот не побеждает, — ответил Бейсон.
Он был высокого роста, широкоплечий, с чертами лица хотя и не красивыми, но привлекательными. Типичный молодой американец из среднего слоя, увлекающийся спортом и не обладающий особыми умственными способностями.
Хепгуд остался доволен. Именно такой товарищ был ему нужен.
— Я тоже буду с вами откровенен, — сказал он. — Я ставлю своей главной целью победу над Камовым. (Бейсон кивнул головой.) Чтобы наверняка добиться этого, я был вынужден довести ускорение звездолета до сорока метров в секунду. Не скрою от вас, что это опасно для экипажа.
На лице журналиста не появилось ни одного признака беспокойства от этого сообщения.
— Я мало смыслю в этих вещах, — с подкупающей откровенностью ответил он. — Вы говорите, что это опасно. Я вам верю. Но раз вы идете на эту опасность, то почему бы и мне не сделать то же?
— Ну, если так, — весело сказал Хепгуд, — то я очень рад такому спутнику.
Он крепко пожал руку Бейсона.
— Когда вы думаете начать полет? — спросил журналист.
— В конце августа этого года.
— А почему не раньше?
— Потому что надо дождаться благоприятного положения планеты Марс, на которую я хочу лететь, — ответил Хепгуд.
— Ну, что ж, подождем! Не так уж долго! — ответил Бейсон.
Венера
16 сентября 19.. года.
(В Москве сейчас около пяти часов утра.)
День 15 сентября навсегда останется в нашей памяти: в этот день мы проникли под облачный покров Венеры.
