Она уже дошла до конца коридора, как вдруг из темноты послышался вопрос на чужом языке, произнесенный грубым хрипловатым голосом:
— Feond oder freond?
Под землей было темно, хоть глаз коли, но лисица не нуждалась в свете, — как и всегда, она больше полагалась не на зрение, а на ощущение, которое и сама не смогла бы назвать и определить. У зверей, живущих в норах, это ощущение совершенствовалось тысячелетиями. О-ха ничего не различала в темноте, но она сразу поняла — перед ней крупный, матерый барсук-самец.
— Я лиса, — ответила она, хотя и не разобрала, о чем спрашивал барсук. — Я... У меня нет дома, и вот... Люди зарыли мою нору, и я подумала...
— Чего, чего? — пророкотал хозяин. — Людя зарыли? Э, да это лиса. Заблудилась, что ль?
— Нет, я искала ваш городок. Хотела спросить, может, у вас найдется для меня местечко? Лишняя спальня? А то мне негде жить.
— Ага, ясно. Лиса есть, норы нет, — проворчал барсук. — Места у нас полно. Хочешь здесь жить, да? Погоди тут. Спрошу у других. Пока не входи.
— Хорошо, хорошо. — О-ха вздохнула с облегчением.
Послышалось шарканье тяжелых лап, и наступила тишина. Спустя некоторое время звуки и запахи сообщили ей, что барсук вернулся. Она уже успела немного привыкнуть к чужому жилищу и чувствовала себя увереннее.
— Наши говорят, оставайся, коли хочешь. Только шуметь — ни-ни. Будешь тише воды, ниже травы. Пойдем, покажу тебе твою спальню. Это выше.
— Я так тебе признательна, — начала было лисица.
Но барсук грубовато оборвал ее:
— Пошли, пошли.
Барсук повел О-ха по коридору наверх, в отведенную ей спальню. Оказавшись в новом жилище, лисица сразу почувствовала, что здесь просторно и сухо, а на полу лежит мягкая подстилка. Прежде всего она пометила спальню, не обращая внимания на неодобрительный взгляд барсука, а потом растянулась на подстилке из травы и листьев
Подобно всем лисам, весьма аскетичным и не требовательным в убранстве жилища, О-ха не нуждалась в такой роскоши, как подстилка, но сейчас теплая постель пришлась измученной лисице весьма кстати — глаза ее закрылись, едва голова коснулась натруженных лап. Издалека до нее донесся голос барсука:
— Выходи через верхний ход. В мой больше не лазь.
И О-ха провалилась в сон.
Наутро, не открывая глаз, она вытянула лапу, чтобы коснуться А-хо. Сквозь дрему она недоумевала, почему не чувствует его запаха. Недоумение возросло, когда она поняла, что лежит в незнакомой норе.
— А-хо! — испуганным шепотом позвала она.
Где же он? Может, спозаранку отправился на охоту, чтобы порадовать ее кроликом или каким-нибудь другим лакомством? Но почему тогда она не ощущает запаха его меток? Почему бесследно улетучился аромат его теплого, сонного тела?
И куда она попала? Что это за нора?
Растерянная, сбитая с толку, лисица принялась обшаривать нору в поисках мужа — ей казалось, она все еще спит и видит страшный сон. Будь здесь А-хо, он сразу разогнал бы этот кошмар.
И вдруг она вспомнила все, что случилось за эти два дня: охота, разрытая нора, лисий дух, мертвое тело А-хо, висящее на изгороди. А-хо больше нет. Он никогда не вернется. И чувство утраты, более острое, чем раньше, пронзило ее. Тоска навалилась такой тяжестью, что у лисицы перехватило дыхание. Страдания души во много раз мучительнее, чем самая сильная телесная боль. Против этих страданий нет никаких лекарств, кроме времени. Тому, кто сражен печалью, она кажется неизбывной. Тоска парализует дух, лишает сил. Тело живет, двигается, но дух, сломленный отчаянием и безнадежностью, застывает в изнеможении.
Весь долгий вчерашний день лисица бродила по лесу, ни на секунду не забывая о смерти А-хо, ни на секунду не отдыхая от саднящей боли. Но забыть о своей потере и вдруг, проснувшись, вспомнить о ней, пережить заново было еще страшнее. Она знала — ей предстоит еще много, много подобных томительных пробуждений, ей показалось, что мучения ее будут длиться вечно и не ослабеют никогда, сколько бы зим и лет ни минуло.
С тяжелым сердцем она отыскала коридор, которым вчера провел ее барсук, и уже собиралась двинуться наверх, как вдруг на ум ей пришло предостережение хозяина. Этот путь ей запрещено использовать. В дальнем конце спальни оказалось еще одно, более узкое отверстие; протиснувшись в него, О-ха оказалась в длинном коридоре, куда не выходили другие спальни. Она выбралась из барсучьего городка и в последний раз отправилась к гиблому месту, где оборвалась жизнь А-хо. О-ха решила больше не возвращаться сюда: вновь и вновь пересекая тропу смерти, лишь попусту растравляешь себя. К тому же это опасно. А ей надо беречь своих будущих детенышей, ее долг перед ними важнее всего, важнее тоски и печали.
Поселившись в барсучьей колонии, О-ха старалась сталкиваться с хозяевами как можно меньше, да и те явно не горели желанием общаться со своей соседкой. Встречаясь с барсуками, она приветливо кивала и здоровалась, и на этом все общение кончалось. Но как-то вечером, когда О-ха собиралась на ночной промысел, в ее спальню просунулся барсук — тот самый, что позволил ей жить в городке. Она уже знала, его зовут Гар.
— Пришел узнать, как ты? — произнес он, поудобнее устраиваясь на полу.
— Хорошо, — ответила лисица. — Правда, мне немного одиноко.
— Ясно, ясно. С лисом твоим случилось неладное. Я помню. Уж эти мне людя! — И в подтверждение своего нелестного мнения о человеческой породе барсук громко щелкнул зубами. — Мы, барсуки, их не трогаем. Зла им не делаем. А они как-то подослали сюда пса. Так, слабак, недомерок. Я ему задал — ха! — И Гар обнажил свои устрашающие клыки.
У О-ха от изумления глаза на лоб полезли.
— Неужели ты справился с собакой?
— Делов-то. Задал ему трепку. Летел отсюда впереди собственного визга, бедолага. Мы, барсуки, очень сильные. И появились на этой земле давно, очень давно. Людей не трогаем, нет. А они любят убивать барсуков. Нечасто такое случается... но случается.
— Лисы тоже очень давно появились на земле. И люди преследуют нас с сотворения мира. Не знаю почему.
— Быстро бегаете, вот почему. Людя тоже любят бегать — бегут, бегут, гонятся за кем-нибудь. Непонятно, зачем им это надо. Чокнутые они. Кто их разберет. Бывает, вынесут на лужайку перед своим домом еду. И ждут, чтобы мы пришли. Глазеют из окон. Глядите, глядите, барсук ест! А что, по-ихнему, нам с едой делать — играться? — Барсук презрительно фыркнул. — Гар-то плевал на них. У него-то здесь хватает силы. — И барсук склонил голову, указывая на свою могучую грудь. — Шкуру старины Гара людя могут заполучить, а душу — ни-ни. Душа останется с ним.
Старый барсук понравился лисице. Оказалось, они сходятся во мнениях. Как и лисы, Гар верил, что после смерти попадет в иной мир, где живут души зверей.
— Ты вот что сделай, — задумчиво произнес Гар. — Отправляйся бродить по свету. В пути всего насмотришься. Всякой красоты. Больших холмов, широких долин, быстрых рек. Мир, он большой. Увидеть мир — это здорово.
— Не хочу я никуда идти, — возразила лисица. — Останусь там, где родилась. Может, кому-то скучно в нашем лесу, а мне здесь нравится. Красоты и здесь хватает.
— Ясно, — не стал спорить Гар. — Знаешь, я слыхал, вы, лисы, можете кричать по-всякому. Овцой блеять или вороной каркать. Правда это?
— Да, — подтвердила О-ха. — Мы умеем подражать голосам других зверей.
— Ну, покажи-ка. Крикни птицей.
О-ха решила не ломаться и несколько раз чирикнула.
— Ха. Ей-ей, похоже на пичугу. А теперь овцой.
О-ха жалобно заблеяла, точно ягненок, зовущий мать.
— Ха, здорово. Ей-ей, вы, лисы, и правда мастера.
— Un lag u, — раздался недовольный голос из соседней спальни.
— Что случилось? — обеспокоенно спросила О-ха.
— Да так, ерунда. Просит потише. У нас не любят, когда шумят. Ничего, поболтаем тихонько. Громко нельзя. Не бойся, все нормально. Поговорим еще. Я кой-чего узнаю о лисах. А ты о барсуках. Слышишь, а ты как думаешь, отчего людя невзлюбили вас, лис? Оттого, что бегаете быстро?
— Думаю, то есть так мне говорили родители, когда я была еще лисенком, люди возненавидели нас, потому что мы частенько крадем у них цыплят.
— Вот так. Съедаете цыплят раньше, чем людя сами сожрут. Ясно, каждому охота съесть цыпленка. Так вот почему людя ненавидят лис.
Насчет того, что каждому охота съесть цыпленка, О-ха была вполне согласна со старым барсуком. Она знала также — вражда между людьми и лисами возникла много веков назад и не прекратится до скончания мира.
— А все же, — продолжал Гар, — не все людя ненавидят лис. Не все, нет. Знавал я одного лиса, он жил с людьми. Долго жил. И они его не убили. Только те людя, что на лошадях, людя с ружьями, — не любят лис.
— А других мне что-то не встречалось, — мрачно заметила лисица.
— Нет, в мире полно всяких разных людей. И вообще всяких разностей. Отправляйся в путь — увидишь сама.
