на спинке было невозможно. А за этим (вероятно, еще мало было) так потянула Ваню за левое ухо, что и глаз-то левый искосила ему на всю жизнь. Сама мама, которая не совсем-то долюбливала Ваню, и та грустно над ним выговорила: «Эх, Ваня, Ваня несчастный, хоть бы ты умер у меня; и Господь-то тебя не прибирает!..» На что Ваня смотрел только с удивлением своими большими синими глазами.
И в самом деле с Ваней все что-то не так клеилось, и как с Васей. Уж, кажется, самое близкое к Ване существо, бабушка Сидориха, и та как-то недолюбливала его писку, хвори и неуемного плача, и та скажет этак изредка: «Господи! что это с этим ребенком маята-то какая, какой он неуемчивый-то!» А потом и пошла опять: «У! шелопоглазый-пучеглазик! вылупил уж опять луковицы-то, не уймешься ты верно никогда, каторжник! Эк, опять глотку-то раздирает! Лежи! А то буку приведу». И за этими убеждениями Сидориха примется пугать Ваню (обидно даже сказать – чем) или маминой козой Машкой, или просто скрипучим колесом у телеги. Вавила дворник пойдет за водой, у него заскрипит колесо, а Сидориха уверяет, что это за Ваней коза пришла. А после этого еще в добавок так страшно выворотит свою черную косматую шубищу, что и сам неустрашимый Вася и тот затрясется от внезапного ужаса, а у трусливого Вани, так просто выпученные его глаза выворотятся на левую сторону. Полуторых годов чуть было какая-то соседняя свинья не съела Ваню, хорошо еще, что за него заступился отчаянный Цепляй, да соседней свинье оторвал за это напрочь левое ухо. Дальше, барыня Марья Александровна не обратила никакого внимания на Ваню; когда он в первый раз пришел поцеловать у нее ручку: это потому, конечно, что к этому времени Марья Александровна развела и своих собственных детенышей чуть ли не косой десяток. «Мне, – говорит, – и свои-то надоедают криком – несите этого вон! не сметь и носить его в горницу!» Вот и только! А пальчиком опять подманила к себе Лили с кормилкой. Василий Иваныч был верно такого же мнения, что своя рубашка к телу ближе. Словом, с Ваней все было иначе, нежели с Васей. И если кто не изменился в ласках к Ване маленькому, так это одни только дворовые бабенки да собачонки, особенно последние – те так и остались с ним приятелями по возрасту, как и с Васей. Да и то, я думаю, это осталось в них по привычке; мне кажется, у них уж так было заведено: они и перед губернатором виляли хвостом, если он приезжал к господам в гости, и перед немцем булочником виляли, если он приносил свои заскорблые хлебы немецкие, сильно засиженные русскими мухами, и перед трубочистом виляли, когда он приходил чистить барские трубы, и к жиду Марейке ласкались они, когда он хотел купить их на выделку собачьего меха, вместо бобра… Такая уж была верно ласковая собачья дворовая порода!
А прочая природа, не знаю, была ли сколько-нибудь ласковее к Ване. Первый, самый близкий, сивый тятин мерин – и тот оказался против Вани какой-то злой мачехой: ну, как через двадцать старых лет так вздумал вдруг разыграться и так копытом зацепил Ване за ухо, что некрепкую Ванину кожу пришлось зашивать и чинить ниткой. Тятя с мамой так и ахнули; они решительно не могли надивиться: как старый сивый мерин мог у них через двадцать лет так разыграться? «Еще слава богу, – говорили, – что по уху, не по голове, а то так на месте бы и уложил». Вот как недоброжелателен был против Вани и даже сам сивый тятинькин мерин, чего же ему, бедному, должно было ожидать от чужих лошадей, собак, свиней и козлов? Конечно, всякая чужая свинья готова была проглотить его целиком. Одним словом, рассматривая жизнь Вани с правой и левой стороны, ясно было видно, что это человек простой, ясно было даже видно, что он и рожден-то без сорочки, хотя этого нам и не сказывала бабушка Сидориха.
Но пока довольно. Теперь мы обратим внимание на то, что в особенности затрагивало маленькое сердчишко Васи, к чему он в это время более был привязан и кого в особенности бессознательно любил.
Не получивши от пеленок правильного понимания об окружающем мире, Вася начал уже и с этих нежных лет мало по малу относиться к нему как-то враждебно. Вместо чистого наслаждения милым цветком, он уже находил наслаждение другое – человеческое: растерзать его милую головку, расщипать его чудную красоту и, как прах земной, развеять его по земле; вместо того, чтоб любоваться милой и пестрой бабочкой, Вася уже изобретал средства, как бы поймать эту милую бабочку, и потом, наигравшись ею, оборвать ее прелестные крылышки и растерзать это маленькое существо. Наконец далее: чувствуя в себе какую-то особенно-животную силу, любуясь милым воробушком издали, Вася в то же время загребал в маленькую горстишку свою большой камень и силился уже половчее запустить его так, чтоб пополам перешибить этого маленького крошку-воробушка. С голубями он поступал отнюдь не почетнее, – о галках и воронах нечего и говорить. А против мух и тараканов, которых мама с Ионовной и тятя с Анхимычем называли зловредным гадом, Вася оказался самый зловредный человек. Мух, например, он выучился необыкновенно ловко хватать горстью со стола, на кухне (где была главная столица мушиного королевства), и после каждого взмаха, поднося еще кулак к уху и послушавши, как в нем ревет целый пчелиный рой, бесчеловечно швырял их всех в лохань с помоями, или, размахнувшись, сильно хватал об пол и еще подробно рассматривал, много ли он из них сразу до смерти заколотил. Гораздо снисходительнее обращался он с тараканами. Забившись на печь (где была главная столица тмутараканского царства), он хватал за ус рыжака, выглядывающего на него с удивлением из щели, обрывал ему ноги и только вывешивал его за усы. Более всего любил он рассматривать тараканье яйцо, похожее на маленький дорожный чемодан, до того укладистый, что в чемодане этом помещается до пятидесяти новеньких таракашков, которые когда все выползут, так делается непостижимо, как они могли все поместиться в такой маленькой квартирке, которая, право, теснее еще чиновничьей квартиры в Петербурге. Вася делал также бойкое нападение на пауков, и – к несчастию же всех пауков – в это время он узнал от Ионовны, что тому прощается даже сорок грехов, кто убивает паука. И вот, узнавши, что несчастные долговязые секи-ноги были самые смиренные и плохие пауки, Вася засел их ловить и не более,
