Еще имелся выцветший снимок цирковой афиши, раскрашенный в стиле «техноколор». Женщина, одетая одалиской, с ятаганом в руке. Катя смутно признала в ней ту самую даму с фотографий, хотя сходство было относительное. Рядом – обезглавленное женское тело с протянутыми в мольбе руками. Отрубленная голова на пьедестале улыбалась змеиной торжествующей улыбкой. И скелет, парящий в небесах, цепко вцепившийся мертвыми костяшками пальцев в лавровый венок. Надпись по-английски: «Аделаида Херманн. Великая магия».
На совсем уже затертом выцветшем снимке, испещренном трещинами, заключенном в овальную дубовую тяжелую рамку, был запечатлен цирковой укротитель на пустом манеже во время репетиции – в венгерке и сапогах, в окружении тринадцати львов и львиц, которые восседали на тумбах и высоких подставках за его спиной. Три льва лежали у его ног. На гриву самого большого льва укротитель поставил ногу в лаковом сапоге.
Однако все это составляло лишь часть обширной коллекции в доме Регины Гришиной. Еще более странная партия фотографий уже примерно тридцатых – пятидесятых годов представляла совсем другую женщину – яркую брюнетку с бледным напудренным лицом и накрашенными губами. На снимках, где ей можно было дать лет тридцать, она позировала тоже в костюме цирковой одалиски с воронами, сидящими на ее плечах и голове. На более поздних фотографиях она – уже постаревшая и обрюзгшая – стояла перед камерой как в цирковых костюмах, усыпанных блестками, так и в шелковых платьях с плечами. На двух снимках фотограф запечатлел какой-то цирковой номер – постаревшая брюнетка, облаченная в костюм одалиски, правда, закрытый, в окружении помощниц и рабочих в униформе на манеже рядом с огромной вазой, полной воды. На другом снимке – целая группа людей, некий цирковой коллектив, окружающий брюнетку, превратившуюся из зрелой дамы в старуху с сильно напудренным лицом в парике цвета воронова крыла. Женщины и мужчины в цирковых трико и в обычной одежде – костюмах и платьях. На первом плане этого фото были дети – две девочки, постарше и помладше, и темноволосый маленький мальчик. У него, как и у брюнетки, на руке сидел цирковой ворон.
Два фото у кровати заставили Катю снова пристально и с какой-то даже неясной пока тревогой вглядываться в них. Фотография 1925 года (цифры намалевали на снимке в нижнем углу белой краской) изображала еще один странный цирковой коллектив – на фоне черных полотен где-то в парке с античными статуями снялись молодые люди – артистки в костюмах коломбин и волшебниц вокруг красивого молодого мужчины во фраке, сидящего в кресле. Он держал за кончики пальцев вставшую на цыпочки в балетной позе хрупкую брюнетку с атласной челкой, облаченную в костюм черного Пьеро. Артисты-мужчины, затянутые в черные трико, изображали символы смерти – скелеты.
Другой снимок оказался фотографией гравюры странного вида. Совершенно обнаженная женщина, закрывшая лицо веером из черных страусовых перьев. А у ее ног – крупная ящерица – то ли варан, то ли вообще что-то фантасмагорическое, вставшая на задние лапы и держащая в пасти конверт, запечатанный сургучом.
Катя, разглядывая фото, подумала, что она никогда бы не стала держать такие вещи у себя на прикроватной тумбочке, особенно ночью, когда в спальне гаснет свет…
Она внимательно осмотрела спальню – домработница Карла говорила про маленький гардероб, который Регина Гришина постоянно при ней закрывала на ключ.
Белые дверцы в нише спальни. Катя коснулась ручки, отчего-то радуясь, что на ней сейчас резиновые перчатки.
– Клю-ю-юч! – захрипел над Катиным ухом загробный голос. Едва не подпрыгнув к потолку, она обернулась.
Гектор – он вошел в спальню бесшумно. Стоял за ее спиной.
– Гек! У меня сердце… не сметь ко мне подкрадываться в этом чертовом доме! Вы видели фотографии? Не соврала домработница – от некоторых прямо в дрожь бросает.
– Я вас потерял, Катя, я скучал. – Он сразу состроил гримасу – надулся (Гектор тот еще лицедей!), и голос его, столь изменчивый, то высокий, то низкий, обидчиво по-детски дрогнул. – Мы с экспертом и Сеней на кухне судачили, а вы откололись от компании, наверху затаились. Фотки я видел. Чудесатые они. – Он взял с тумбы групповой снимок 1925 года. – Здесь изображена та же артистка, что и на других цирковых фотографиях из серии – сове-е-етский ци-и-ирк нуждается в слона-а-ах, – пропел он на мотив циркового марша. – Дамочка в костюме черного Пьеро, а на других снимках она уже старушка в парике и гриме.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Есть фото еще одной цирковой артистки.
– Да, прям какой-то домашний цирковой музей наша покойница у себя собрала. – Гектор протянул руку в резиновой перчатке и легко открыл маленький гардероб в нише. Он не был заперт.
На двух верхних полках Катя увидела дорогие сумки – Луи Вюитон, Шанель, Прада. Средняя и нижние полки пустовали.
– Жадная покойница запирала шкафчик от домработницы, боясь, что та стибрит у нее ее парадный it bag, – хмыкнул Гектор.
Внезапно он наклонился и поднял что-то с пола гардероба.
– А это что еще за дрянь?
На его ладони лежало нечто бурое и сухое, чешуйчатое, свернутое в комок. Гектор осторожно пальцем расправил находку.
– Похоже на змеиную кожу, – сказала Катя.
– Да, выползок. Вот хвост… а тут, пардон, лапки. Это кожа ящерицы.
Катя внезапно ощутила приступ тошноты. Глянула на снимок на прикроватной тумбочке, где голая женщина с веером и ящерица-варан.
– Скажите эксперту, пусть возьмет на исследование. И я попрошу Блистанова, чтобы он изъял все фотографии.
– Зачем изымать старье? – Гектор пожал широкими плечами. – Снимков самой хозяйки дома только три, и все они в гостиной на каминной полке. Вы их видели?
– Наверное. У меня все уже перепуталось, – призналась Катя. – Здесь их столько… Покажите мне снимки Гришиной. А остальные я хочу забрать, потому что…
Она запнулась. Странное какое чувство.
Как там Карла говорила? Дом влияет… Нет, не дом, а те, что на снимках, которые смотрят…
– Почему? – спросил Гектор.
– Я попытаюсь узнать, кто на них изображен.
Они спустились в холл – гостиную, по которой рассеянно бродил капитан Блистанов, следуя за экспертом и его помощником по пятам. Гектор отдал кожу ящерицы эксперту, тот положил ее в пакет, повертел-повертел, сунул равнодушно к другим изъятым образцам.
Гектор показал Кате фотографии Регины Гришиной. На двух она была в черном деловом брючном костюме – где-то в Сити и в дорогом пальто на фоне сталинской высотки. Жилистая худощавая женщина неопределенного возраста с резкими чертами лица и светлыми крашеными волосами. На ногах лоферы от Прада. В руках сумка Эрме. Минимум косметики на лице и стрижка каре.
Но третий снимок снова поразил Катю – Регина Гришина была запечатлена… в костюме одалиски: шелковые шальвары, бабуши на ногах, шелковый открытый лиф, стягивающий обвисшую грудь. На голове тиара с черным пером и вуаль. Дряблое тело. Голый живот. На плече Регины сидел попугай. Снимок был отличный, постановочный, из тех, которые делают в фотосалонах в рамках «костюмной» сессии за очень большие деньги, где клиент сам выбирает, в каком образе хочет предстать.
Но самое тревожное, если не сказать зловещее чувство в этом доме исходило от портрета.
Он висел в гостиной. Именно к нему было развернуто тяжелое мягкое кресло – спиной к огромному телевизору.
Портрет изображал молодого человека, сидевшего на стуле на фоне спокойного голубого моря. Парень лет двадцати со светлыми волосами, абсолютно обнаженный, освещенный закатным солнцем. Правая рука на колене. Левая согнута и приподнята – на ней сидит черная птица, ворон. И они пристально смотрят друг на друга.
Катя подошла очень близко к картине – это не живопись, это фотография, покрытая текстурным лаком.
На кухне загремели.
Завороженная Катя с трудом оторвалась от созерцания портрета. Вышла из гостиной.
На кухне распахнуты все шкафы – верхние и нижние. Гектор и эксперт что-то обсуждают. Капитан Арсений Блистанов слушает их, как мальчишка взрослых.
