– Ха! – Толстые губы Филиппино разомкнулись в усмешке, обнажив зубы. Он погладил свою жидкую бородку. – И ты еще говоришь о стыде, жалкий дезертир?
– Я говорю о бесстыдстве. Это вам ближе. Глядя на Драгут-рейса и меня за одним веслом, вы, возможно, вспоминаете, как я спас доброе имя господина Андреа при Гойалатте. За это вы можете назвать меня глупцом, и я соглашусь с вами. Видите ли, я был молод и еще не знал жизни. Я верил в благородство и благодарность, в честь, достоинство и другие качества, которые так и остались вам неведомы.
Филиппино резко повернулся к стоящему позади него надсмотрщику.
– Дай мне плетку, – сказал он.
Но теперь вмешался Ломеллино, смотревший на происходящее с той же тревогой, с какой взирал на надсмотрщика, приковывавшего Просперо к скамье. Может быть, в нем заговорила честь. Или, зная, как обстоят дела в Генуе, он опасался заката звезды Дориа, могущего повлечь за собой падение Фрегозо и возвращение к власти Адорно. И плохо пришлось бы тем, кто издевался над Просперо в час его поражения. Как бы то ни было, он предостерегающе поднял руку.
– Что вы собираетесь делать?
– Что я собираюсь делать? Вот возьму плетку, и увидишь!
Ломеллино дал надсмотрщику знак отойти. Его узкое лицо приняло решительное выражение.
– Просперо Адорно сдался в плен мне. Хватит того, что вы украли мой выкуп. Но пока он еще мой пленник. Я пошел вам навстречу, дав приковать его к веслу. С нас обоих довольно и этого срама.
– Никколо! – Филиппино был вне себя от ярости. – Ты слышал, что сказала мне эта собака?
– И что ты сказал ему… Да, я слышал.
Еще секунду Филиппино кипел от гнева, а затем рассмеялся, чтобы скрыть замешательство.
– Как будто то, что он твой пленник, дает тебе право спорить с моим господином Андреа! Но послушай, друг мой… – Филиппино взял Ломеллино за рукав и повел прочь, словно забыв о Просперо. На палубе они на некоторое время задержались, о чем-то серьезно беседуя. Затем Филиппино сошел в шлюпку и отправился на свой корабль.
– Да загадят собаки его могилу! – благочестиво помолился Драгут, не обращая внимания, слышат ли его. – Как и могилу великого Андреа, обрекшего меня на этот ад. – Он посмотрел на Просперо и усмехнулся, сверкнув зубами. – Племянничек отомстил вам за меня лучше, чем он думает. Если бы Аллах дал знать о том, что он мне уготовил, я бы предпочел плену смерть в схватке на палубе. Вы, полагаю, хотели бы того же.
Просперо покачал головой. На его губах играла улыбка, но взгляд был отрешенным и устремленным в себя.
– Ах, нет, – сказал он, – мне жизнь необходима. Есть три вещи, которые я должен сделать, прежде чем умру.
– Вы сделаете их, если вам предначертано. Но мертвому все равно, сделает он что-нибудь или не сделает.
– Мне – да, но другим не все равно.
– Вы сделаете не то, что собираетесь, а чего желает Аллах. Что предначертано, то и сбудется.
– Я думаю, что Аллах, должно быть, предначертал мне совершить именно эти три дела. Так что я благодарен ему даже за ту жалкую жизнь, что влачу здесь у весла.
Почти месяц Просперо трудился в неаполитанских водах. Это было время беспримерных тягот и невзгод, дорого обошедшихся могучему и полному жизни организму. Вдобавок на его долю выпали унижения, самым малым среди которых была плеть надсмотрщика, время от времени прохаживавшаяся по его плечам. Дело в том, что Ломеллино, не позволив пороть его из личной неприязни, ничего не мог сделать, если надсмотрщики раздавали удары направо и налево, когда галере нужно было развить высокую скорость.
Так прошел почти месяц, и наконец прибыли долгожданные венецианские галеры под командованием Ландо. Первоначально предполагалось, что они усилят флот генуэзцев, теперь же выяснилось, что галеры прибыли ему на смену. В день их появления пришла быстроходная фелюга из Генуи, доставившая письма и приказ для Филиппино немедленно возвращаться. Филиппино был рад этому. Две завистливые соперницы, Генуя и Венеция, терпеть не могли друг друга, поэтому союз с Францией Филиппино рассматривал как досадную неизбежность. Содержавшиеся в письмах Андреа Дориа дополнительные указания были таковы, что Филиппино счел необходимым пригласить в шатер маркиза дель Васто. Послал он за ним с неохотой. Отношения с этим наиболее прославленным из его пленников, начавшиеся столь неблагоприятно, так и не улучшились. Указания господина Андреа были столь же определенными, сколь и ошеломляющими.
Дель Васто прибыл на зов немедленно. Его манеры были спокойны и изысканны.
– Настоящим мне приказано, – объявил Филиппино, похлопывая по разложенным на столе бумагам, – немедленно возвращаться в Геную со своими галерами.
– Ах! – На смуглом благородном лице дель Васто мгновенно появилось настороженное выражение. – А как же блокада?
– Для этого хватит венецианцев. – Тон Филиппино был нарочито непринужденным. – В любом случае осада не может продолжаться долго. Если в Неаполе голодают и мрут от чумы, то и Лотрек не в лучшем положении. Чума поразила и его лагерь. Похоже, она охватила всю Италию. Я слышал о заболеваниях и в Генуе. Я предупреждал Лотрека, чтобы он не задевал стоков, когда начнет отрывать полевые укрепления, но он не прислушался к моим советам. Самонадеянный всезнайка, как все французы.
В ответ на этот неожиданный выпад в сторону французов дель Васто вздернул брови, но промолчал, позволив Филиппино продолжить тираду.
– Теперь он сам может убедиться, что вода разлилась повсюду, пошла гниль и начала отравлять воздух. И все это в здешнем климате! Я говорил ему, что с неаполитанским летом не шутят! Но француза ничему не научишь. Слава богу, кажется, мой дядя наконец это понял.
– Ах! – вновь произнес дель Васто. – Можно мне сесть? – Он прошел вглубь каюты и опустился в кресло. Естественно, он был безоружен, но облачен в великолепный ярко-желтый шелковый костюм с модными буфами на рукавах. Его талию перехватывал пояс, отделанный гранеными изумрудами. Ему было разрешено выписать из Неаполя платье, деньги и все, что душе угодно, а также получать приходившие туда на его имя письма.
Говорил он очень спокойно.
– Итак, мессир Андреа наконец понял, что служит не тому хозяину.
Филиппино ощутил первый прилив тревоги.
– Это еще не значит, что он решил поменять хозяина.
– Надеюсь, что к тому идет. – Дель Васто источал холодную учтивость, повергавшую в замешательство не столь утонченного генуэзца.
– Это от многого зависит.
– Вот как? От чего же именно?
Филиппино подошел к столу.
– У меня есть письмо для вас. Для начала прочтите его.
Маркиз взял письмо, распечатал и углубился в чтение. Когда он поднял глаза, взгляд его был спокоен и серьезен.
– Мессир Андреа не просит меня ни о чем таком, что я не был бы готов совершить во имя императора.
– Во имя императора? Будем говорить начистоту, синьор. Уполномочил ли вас его величество посылать моему дяде такие предложения, которые, насколько я понимаю, вы уже отправили ему?
Дель Васто извлек из-за пазухи письмо, развернул и протянул Филиппино.
– Это почерк его величества. Я получил послание неделю назад. Как видите, мне даны все полномочия. Вы удовлетворены?
– Да, если вы готовы твердо поручиться, что его величество согласится с вами. – Филиппино свернул письмо. – Мой дядя проявляет настойчивость. Прежде всего его интересует вознаграждение и остальные деньги. Вы знаете, сколько он просит.
– Немало. Но император неимоверно щедр. Он не скупится в расходах на своих генералов, как это делает благородный король Франции, тратясь большей частью на распутство и тому подобное.
– Кроме того, есть военная добыча, трофеи и пленники. Король Франции требует всех людей и свою долю захваченного добра.
– Император не занимается крохоборством. Мессиру Андреа достанется целиком и то и другое.
Филиппино кивнул, хотя озабоченное выражение не сходило с его лица.
– Остается вопрос о Генуе, и это серьезное затруднение.
Дель Васто улыбнулся:
– Настолько серьезное, что я полагал, именно с этого вы и начнете.
Филиппино встревожился. Ему не понравились ни пренебрежительные нотки, слышавшиеся в тоне дель Васто, ни презрительное выражение его красивого бронзового лица. Вдобавок дель Васто, похоже, уж слишком много знал. Сейчас Филиппино как раз и хотел прощупать, далеко ли простирается это знание.
– Для меня не секрет, что именно жадность французов не позволила мессиру Андреа сдержать обещание, данное генуэзцам. То самое обещание, которое побудило их принять опеку короля Франции. Его христианнейшее величество оказался, вопреки заверениям вашего дядюшки, вовсе не чурбаном. Напротив, он повел себя как алчный медведь, так что положение вашего дядюшки в Генуе осложнилось и стало, я бы сказал, опасным. Похоже, что моя осведомленность удивляет вас, мессир Филиппино. А ведь удивляться здесь нечему. Без этих сведений я вряд ли рискнул бы предпринять столь щекотливые переговоры. Меня вдохновило именно сознание того, что мессиру Андреа необходимо очистить свое имя в глазах жителей Генуи. Потому что он, конечно же, никогда не добьется этого, если останется на службе у короля Франции.
