Читаем без скачивания Мой белый, белый город - Илья Штемлер

- Как - в парикмахерскую? А мы?

- А вы стойте, да! Не на солнце ведь, - ответила кондуктор.

Мальчишки, которые ехали в трамвае, вышли из вагона и уселись вдоль тротуара, как воробьи.

В вагоне стало просторно и тихо. Люди переговаривались:

- Вчера у нас рис давали. По июньским карточкам.

- У вас хороший магазин. А я прикреплена к гастроному на Кривой. Ужас, а не магазин!

- Сколько времени прошло, как обещали открыть второй фронт…

- Капиталисты, да! Им что? Наживаются на войне… А булку у вас дают для детей?

Я тоже вышел из вагона. В хвост нашему трамваю уже пристроилось четыре состава. Вот и пятый на подходе…

- Сыграем в «орел-решку»? - предложил белобрысый паренек. Он выговаривает слова мягко, с незнакомым акцентом. Наверное, беженец.

- Не хочу, - ответил я. - А тебя зовут не Григорьев Саша?

- Нет. Я Кирилл… А может, сыграем? На раз!

Я не успел подумать - из дверей парикмахерской выбежал веселый человечек в толстых очках.

- Садись, садись… Поехали! - прокричал он на ходу. - Станция Березай - кому надо вылезай!

Мальчишки торопливо попрыгали в вагоны. Едва я успел вскочить, как трамвай тронулся.

- Безобразие! - вдруг завозмущались в вагоне. - Вы находитесь на работе! Такой здоровый лоботряс! А мой на фронте…

Вожатый опять остановил трамвай - теперь, чтобы ответить:

- Послушай, мамаша. Я каждый день по девятнадцать часов работаю. Всего пять часов сплю, да. Когда мне бриться? Или когда рабочие домой едут с работы? Или когда всякие спекулянты? Соображаешь? А на фронт меня не взяли - минус шесть зрение имею… Чего и тебе желаю, если на то пошло…

Вожатый гордо еще раз оглядел пассажиров, чтобы кому угодно ответить.

- Ладно, поехали, ладно, - зашумели в вагоне.

- А я что говорю? Разве я говорю «не поехали»? - выяснял вожатый, не двигаясь с места.

Тут начали звонить все трамваи, что плелись за нами. Раньше они почему-то не звонили.

Наш вожатый вылез до половины из окна и закричал: «Сейчас, сейчас, да!» - вместо того чтобы сразу ехать…

…И все же мы добрались до вокзала. Было три часа. В четыре мне надо было быть в столовой при школе, где детям фронтовиков дают обеды. А в пять - на уколы.

Рита все понимала. Конечно, если бы не гребешок, то можно было успеть съездить на промысел. Вот если завтра, к примеру? А пока она попросила:

- Расскажи, что там интересного, на промысле.

Мы возвращаемся на бульвар. И опять я отодвигаюсь от Риты чуть ли не на всю ширину тротуара. Это очень неудобно, когда рассказываешь.

- Представь себе черную жирную землю. И много качалок. Они выкачивают нефть из земли. И трубы, много труб. По ним нефть течет в огромные, как горы, резервуары. И запах - приторный, горьковато-сладкий, что ли…

Рита молчит. Я так и не могу понять - слушает она меня или нет.

О чем она думает?

Мы подходим к дому тети.

- В котором часу он кричит? - спрашивает Рита.- Тот. С минарета.

- Муэдзин? В пять утра, - отвечаю я.

- Когда нас бомбили в Борисоглебске, одна женщина сошла с ума. Я видела. Она выбежала из теплушки и стала кричать, что Бог - негодяй, раз он допускает все это… Она так кричала, что заглушала самолеты. Так мне казалось. Потом ее убило осколком… Послушай, как бы мне встать в пять утра? Наверное, это действительно красиво, когда поет муэдзин. Таинственно, да?

Я кивал головой и вспоминал, как по утрам звучит голос старика с минарета древней мечети Таза-Пир… Через длинные паузы.

Как убили моего дядю

Моего дядю убили так.

На Керченском полуострове есть деревня Осовино. Множество раз деревня переходила из рук в руки. Бои шли жестокие - немцы рвались на Кавказ. И редко выпадали минуты, когда примолкали в степи охающие взрывы, не разносили свое «тиуканье» пули. Люди привыкли к голосам войны, и паузы тишины казались им необычными и грозными.

И вот однажды, 11 января 1944 года, тишину всколыхнул одинокий взрыв, как вздох задремавшей войны. Этот взрыв оповестил, что сейчас погиб лейтенант Евгений Заславский, мой дядя Женя. Двадцати девяти лет…

В эту минуту захотелось ему напиться воды, умыться, возможно, и побриться. Колодец был метрах в двухстах от землянки. Сперва он хотел попросить старшину, но тот дремал. Дядя взял котелок и небольшими быстрыми пробежками, по всем правилам, как его учили, направился к колодцу. По открытой местности полз, где была возможность - пригибался, где была возможность - бежал. Так учили, чтобы он остался живым. Дядя это хорошо усвоил, даже сам учил солдат…

А когда до колодца оставалось несколько метров, лейтенант Евгений Заславский зацепился за маленький проводок. Так написал бабушке старшина…

Вот как погиб мой дядя.

11 января 1944 года у нас было два урока. Учительница по истории заболела. И это было, как всегда, кстати. Во всяком случае, в соседнем классе болели сразу две учительницы, и ребята дошли до такого состояния, что совершенно не приходили в школу - с утра они отправлялись на бульвар играть в футбол.

Итак, в это великолепное утро от свежеполитого асфальта школьного двора еще пахло каникулами. Впереди целый час беготни за шапкой, заменяющей футбольный мяч, и выкрикивания изумительных слов: «Пенальти! Корнер! Офсайд!» - и еще одного, из-за которого стоило жить на этом свете и которое относилось непосредственно ко мне: «голкипер».

Я расположился между двумя булыжниками, обозначившими мои владения, в повернутой козырьком назад чужой кепке. И хотя сражение происходило у ворот противника, я изображал спортивную бдительность - то и дело демонстрировал потрясающие прыжки, хищно хватая руками воздух и вновь свирепо замирая…

А там, вдали, бои за шапку становились все азартнее. Шапка прыгать не хотела. Она лениво, не отрываясь от асфальта, отлетала на несколько метров и терпеливо ждала следующего удара.

Галдеж стоял неимоверный. Иногда он разом стихал на несколько секунд, так получалось, что все вдруг замолкали. Совпадение. Тогда я слышал, как кто-то торопливо выкрикивал из распахнутой форточки: «Я из лесу вышел, был сильный мороз…»

Но в следующее мгновение галдеж вспыхивал с новой силой, будто в костер плеснули керосину. Я увидел, что футболисты приближаются к моим воротам. Наконец-то…

Весь напрягся в ожидании удара и скосил глаза, примериваясь в воротах. Но что это? Одного булыжника не было! Справа есть, а слева нет! Хорошенькие ворота без одного столба! И я тут же завопил: «Не считается, не считается!»

Нападающие остановились. Что такое? Где ворота? Какая собака утащила ворота?!

Я оглядывался. Вокруг стояли несколько ребят из второй смены и прямо-таки падали от смеха. Разве узнаешь, кто из них украл булыжник… Положение спас рыжий первоклассник. Он подбежал и на место пропавшего булыжника бросил свой портфель. Ему не терпелось увидеть мой потрясающий прыжок.

Атака возобновилась. Я сорвал кепку, бросил рядом, чтобы не мешала, и совсем согнулся от напряжения. Еще секунда, еще… Я уже видел, как мой лучший друг Борис занес ногу, чтобы «смертельным» ударом пробить мяч. Все знали, что правая нога у Бориса «смертельная». Вот я сейчас им покажу, что значит настоящий голкипер, а не просто там вратарь. Ну! Бей!..

И вдруг какой-то вытыкала из второй смены подбежал и стукнул по портфелю. В самый критический момент. Все равно что удар в спину. Я замахал руками и закричал… На этот раз меня никто не услышал, такой был азарт. Борис совершил свой знаменитый удар, и шапка, лениво шурша, прошла точно через то место, где секунду назад лежал портфель. Я пытался было объяснить, что произошло. А вытыкала бросился бежать, то и дело падая от смеха на асфальт… По справедливости гола не было: «мяч» попал в «штангу», но Борис думал иначе.

Мгновенно собрался консилиум. Точно так, как собирался консилиум, когда болела толстая Роза, соседка…

«Гол! Гол! - кричал Борис. - Ты - жила. Был гол! Я видел!»

«Нет! Нет! - кричал я. - Сам ты жила! Не было!»

Спор могла решить только драка. Она назревала. Уже образовался круг. И мы уже начали отпихивать друг друга руками - ритуал, предшествующий драке, особой драке - гибриду бокса и борьбы. Вероятно, американцы позднее переняли эту разновидность у школьников моего города и назвали ее «кетч»… Но тут появился сторож Муслим. Он подобрал с асфальта шапку и направился к себе в сарай.

Вообще-то драться с Борисом не очень хотелось. И ему, вероятно, тоже. Но надо было выдержать марку. Поэтому появление Муслима было весьма кстати…

- Это моя шапка! - крикнул я и побежал за Муслимом. - Мне дядя Саша подарил!

- Мать приведи. Расскажу, какой ты хулиган, - не оборачивался Муслим. - Тебе шапку подарили, как человеку. А ты мяч сделал. Всей школе учиться мешаешь. Хулиган… - Он держал шапку за одно ухо, второе волочилось по асфальту.

В одно мгновение к Муслиму подскочил мой лучший друг Борис и своим «смертельным» ударом выбил шапку из рук сторожа. Муслим бросился было за шапкой, но ребята его перегнали. Они отпасовывали друг другу шапку, увертываясь от разъяренного сторожа.