Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Нелегко давались первые шаги по неизведанным тропам строительства нового искусства, которые были извилисты и трудно одолимы. Речь шла об искусстве совершенно нового типа - народном искусстве. Естественно, были срывы, ошибки, заблуждения и распри между разномастными писательскими объединениями и группировками. Об этом красноречиво говорят писатели старшего поколения в своих книгах и автобиографиях, а также сборниках статей ("За тридцать лет" А. Фадеева, "Писатель, искусство, время" К. Федина, "О литературе" А. Сейфуллиной, "Современники" Ю. Либединского и других).

Вот, к примеру, свидетельство Б. Лавренева, примыкавшего в молодости к футуристам. Близко столкнувшись с жизнью и солдатами в первую мировую войну, он понял, как далеко от действительности футуристы с их мелочными претензиями и тупым высокомериям. "Я, - отмечал он, - с отвращением вспоминал мелкую клоунаду футуристических скандалов, мышиную возню литературных стычек. Какими непотребными стали в моем сознании полосатые кофты и размалеванные морды, игры в стихотворные бирюльки перед величием молчаливого беззаветного и великого ратного подвига народа!" Позже, в 1918 году, в Москве, продолжает писатель, он вновь попал в среду футуристов: "Странной и дикой показалась мне она в это время. Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде "Кафе футуристов", "Стойло Пегаса", "Музыкальная табакерка", я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой. ...Атмосфера литературной Москвы 1918 года была настолько отвратительна для меня, что осенью я ушел с бронепоездом на фронт".16

Молодая литература отличалась разнообразием творческих поисков - здесь были символисты и декаденты (А. Белый, М. Волошин, Ф. Сологуб), футуристы (Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Хлебников и другие), имажинисты (В. Шершеневич, А. Мариенгоф), О. Мандельштам рекламировал акмеизм. В свою очередь пролеткультовцы ратовали за литературу "механизированных толп, не знающую ничего интимного и лирического", а пролетарские поэты ("Кузница" призывали к коллективизму). "Многие молодые, - писал М. Горький, - приучаются виртуозничать и фокусничать словами, раньше чем начинают понимать грандиозность, творимого людьми..."17 Нелепейшее кривляние, пустословие и неурядицы выдавались за "существенно истинные" формы чисто пролетарского искусства и пролетарской культуры. Внимательно наблюдавший за ходом литературного развития тех лет, Дмитрий Фурманов отметил в дневнике:

"1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталанность задорных, заносчивых "пионеров". 9. Вычурность, оригинальничанье".18

Отнюдь не случайно в первое десятилетие после революции со страниц печатных органов бурным потоком выливалось сочинительство, преподносимого под видом новаторства, оказавшегося на поверку всего-навсего саморекламой или претензией на вождизм в литературе. Подобная претенциозная пестрятина, написанная на русском языке, была начисто лишена национальной самобытности. Расцвеченные анемичные рифмами и вымученными образами, такие литературные фокусы читать тяжело и неприятно. Наделенные типичными биографическими справками, люди начала ХХ века выступали в них как размытые тени, как умозрительные схемы. Они клокотали лжестрастями, а их недоступность для читателя шла не от психологической и душевной сложности, а от схоластически-конструктивной зауми. Строфа и интонация, метафора и поэтический образ, механически пересаженные из чужой культуры, из иного социального мира не имели сколько-нибудь прослеживаемой родословной, связывающей их с классическим наследием и духом народного искусства.

Такие сочинения, отторгнутые от ощущений, мыслей и действий современников, писали и такие талантливые поэты, как Андрей Белый. Автор сложный, во многом противоречивый, он нашел в себе силы порвать с прошлым, но его холодно-созерцательные сочинения тех лет были насыщены отвлечениями, абстрактными формулами и походили на разновидность переводов неведомо с какого безликого космополитического оригинала. Стихи, написанные современником грандиозных социальных потрясений в России, стали невыразительными условными знаками этих потрясений.

Пестрота взглядов, позиций, убеждений и прочее была поразительна в те годы. Не стремясь охватить сложные контрасты художества, отметим лишь, что о литературных группировках и течениях той поры написано горы статей, монографий, коллективных трудов, в которых представлен обширный исторический и фактический материал. Важно подчеркнуть другое - живой творческий процесс продолжал набирать силу, совершенствуясь и углубляясь, Литература уверенно поднималась на вершину искусства слова.

Вторая половина двадцатых показала, что сулит духовной культуре доведенный до абсурда классовый подход рапповцев, объявивших врагами всех, кто не согласен с их политикой в литературе. Горе тем, кто не укладывался в прокрустово ложе их манифестов, согласованных с Троцким, Бухариным и Ягодой. В редакционной статье журнала "На литературном посту" (1928 год) все несогласные с их постулатами объявлялись не более и не менее как "идеологические интервенты". Разумеется, таковыми подразумевались наиболее талантливые русские писатели, исповедующие традиции национальной классической культуры. Они клеймились "попутчиками", отлучались от "генеральной линии пролетарской литературы", подвергались всяческим унижениям.

При ближайшем рассмотрении миф о больших художественных достижениях в 20-е годы, не имеет под собой реальной почвы. Большинство, прославляемых рапповскими вождями сочинителей, вознамерившихся творить "вторую действительность", т.е. произведения искусства, имели весьма смутное представление о творческом процессе, а в силу аптекарско-ростовщического мышления отличались невежеством в общекультурном плане. Между тем к этому времени в русской культуре в следствие репрессий против русской интеллигенции образовались зияющие пустоты, которые быстро заполнялись представителями "малых народов", как они писали в анкетах, пролетарского происхождения. Это были в основном дети аптекарей, мелких торговцев, недоучившиеся студенты и прочие социальные элементы без определенных занятий. Поддерживаемые новой властью, где командные высоты занимали люди по сути космополитского толка, они заполонили средства массовой информации, медицину, науку, искусство и литературу.

Наступала пора "перековки", "переделки" человека и воспевания личности, одержимой лишь одной страстью - разрушением нации, веры, истории, природы. Любопытно, что даже Максим Горький требовал оптимизма и героизма, как он выражался, прометеизации главного действующего лица "человека-товарища - врага природы, окружающей его". В свою очередь, обосновывая концепцию романа "Разгром", А. Фадеев заявлял, что в "гражданской войне происходит отбор человеческого материала... Происходит огромнейшая переделка людей". И чтобы ни у кого не возникло сомнение на этот счет, добавлял: ""Переделка" людей происходит успешно потому, что руководят большевистской идеей такие как Левинсон - человек "особой, правильной породы", кстати, близкой по духу рапповским идеологам, стремящимся к "перековке" общества и подготовке кадров интеллигенции, натренированных идеологически на антирусский манер. Отсюда лозунг, провозглашенный Н.И. Бухариным: "Мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике". Процесс сей штамповки сопровождался жестоким преследованием вплоть до физического уничтожения русской - а шире славянской! - духовной элиты. Именно в 20-е годы было положено начало оскопления национального самосознания, столь драматически отразившегося впоследствии на духовном состоянии народа.

Тут впору хотя бы пунктирно отметить роль "Литературной газеты" в истории литературы. Правду сказать, она отличалась сервильным уклоном и искусно завуалированным антирусским акцентом. 5 апреля 1935 года газета стращала: "Классовый враг стремится проникнуть и в советскую художественную литературу (...) протаскивает в своих произведениях в замаскированной форме... подлые идейки... пытается проникнуть и в писательские организации, используя в своих враждебных нам интересах высокое звание члена Союза Советских писателей...". Здесь же назван и "контрреволюционер" - это С. Сергеев-Ценский, написавший "враждебный и клеветнический" рассказ "Поезд с юга". А три недели спустя ею был опубликован обзор поэзии за 1934 год, в котором ряд поэтов обвинялись в "кулацком уклоне", "классово-враждебных позициях" и прочих грехах. Скажем, Б. Корнилову приписывалось "отсутствие широко обоснованного революционного мировоззрения", а сверх того, у него "нет глубокого понимания борьбы между большевиками и кулачьем". Известность же Павла Васильева, подавалась читателю не более как печальный эпизод в истории литературной жизни и т.д. Страницы "Литературной газеты" пестрели именами Артема Веселого, Бориса Пильняка, Ивана Катаева и других писателей, коих обвиняли в декадансе, идейном разложении а равно и шпионаже в пользу иностранных государств. Одновременно изощренной травле и унижению подвергались Есенин и Шолохов, Булгаков и Замятин и многие другие.