Ждали они часа два. Уже было понятно, что началась нечестная игра.
– Херня какая-то, Константин! – сказал Дед.
Константин был того же мнения.
– Что-то они там темнят…
Наконец Старуха позвонила:
– Я встретилась с Виноградовым… – Она помолчала. – Сейчас я еду в офис уполномоченного по городу, что на Арбате. Если вы хотите, приезжайте туда, ну, через полчаса.
– Если хотите, приезжайте, – повторил Дед для Константина. И объяснил, в чём дело. Они оба возмутились формулировкой «Если хотите…».
В офисе Музыкантского на Арбате они нашли бледную, обезвоженную Старуху, хватающую воздух ртом. Вид у неё был такой, как будто её вывели из тюремной камеры, где подвергали пыткам. Она сидела за длинным столом с краю, понурая, молчаливая, отводила взгляд. Пассивная и апатичная. Отчасти её состояние можно было объяснить небывалой жарой и долгим путешествием из пансионата в город. Но зачем она поехала? Дед захотел дозу алкоголя, прежде чем он разберётся в ситуации. Ему дали Campari.
В первые же минуты седой верзила Музыкантский взял быка за рога и нагловато сообщил Деду, что митинг 31 июля может быть разрешён, но при одном условии, что фамилии Деда не будет среди заявителей.
– А в чём проблема, почему Деду нельзя, в чём он обвиняется? – спросил, горячась, Константин. Дед вылил весь Campari мерзавца Музыкантского в узкий стакан и сделал большой глоток. Он сидел напротив Старухи. Она закашлялась, как будто сама только что проглотила тёплый Campari.
– Ну вы же сами знаете, – пробормотал Музыкантский. Седые волосы бывшего префекта торчали, как у агрессивного панка, отметил Дед. – Кстати, они хотят, чтобы и вашей фамилии, Константин, не было среди заявителей.
– Костю-то за что? – спросил Дед.
– А не будет на митингах говорить, что у власти у нас в стране воры и убийцы…
– Так ведь он правду говорит, – засмеялся Дед.
– Ну, вот и наговорил.
– Что, с Немцовым не получилось, отказался от роли штрейкбрехера, решили зайти с дамы? – спросил Дед. И кивнул на безмолвную Старуху. – Вы что, её пытали тут?
– Ну и что, что с Немцовым не получилось, у нас целая очередь желающих подать уведомление образовалась! – воскликнул Музыкантский.
Дед констатировал, что бывший префект наглеет по минутам, даже не по часам, но таки по минутам.
– Ну вы и циник! И вы нас шантажируете! – Дед встал. – Я не могу больше находиться в вашем обществе!
Но он не ушёл, потому что нужно было вытащить Старуху из ступора, из-под влияния Музыкантского.
– Оставьте нас одних, либо мы перейдём в другой кабинет, нам нужно посовещаться, – сказал он, обращаясь к Музыкантскому. Тот вышел и закрыл за собой дверь. Старший охранник Деда, Михаил, сообщил позднее, что слышал, как уполномоченный пожаловался по телефону кому-то: «Переговоры идут очень тяжело»…
– Что было у Виноградова? – спросили они оба, и Дед, и Константин. – Что?
– Виноградов не согласился на ваше присутствие. Они уговаривали меня подать уведомление вместе с другими заявителями, – Старуха говорила очень тихо и всё время вздыхала. Говорила, в сущности, шёпотом.
– Они оказывают на вас давление. Я надеюсь, вы это понимаете?
– Да, – прошептала она.
В этот день она их не сдала. Сказала, что они подадут через два дня уведомление под тремя подписями. Уведомление, впрочем, уже было подписано ею перед отъездом в пансионат.
Вернулся Музыкантский.
– Я должен вас огорчить, – сказал ему Дед. – Мы не можем принять ваше предложение. Если бы не наша дама, я бы вообще с вами не встречался… К тому же вы и ваши хозяева – фантазёры. Требовать от лидера оппозиции, чтобы он отказался от тяжким трудом завоеванной популярности и слился с пейзажем, нырнул в толпу, как такая глупость пришла вам в голову?
– Ну как же, – Музыкантский назвал Старуху по имени-отчеству, – вы же обещали? – он обращался только к ней.
– Увы, я уже подписала уведомление совместно с моими коллегами, ещё неделю назад.
– Ну что, подписали, написали, переписали бы…
– Вы обещали отвезти меня в пансионат… – взмолилась Старуха.
Все покинули офис. Старуха осталась.
– Зачем вы её мучаете? Вытащили из Подмосковья, в такую жару, – спросил Дед Музыкантского в коридоре.
Тот ничего не ответил.
Дней через десять в Интернете появилось обращение Старухи, подписанное ею и почему-то старым бывшим омбудсменом дохлым Ковалёвым, в котором они предлагали активистам, участникам акции на площади, исключить Деда из числа уведомителей. В ответ к Старухе в ЖЖ посыпались негодующие письма. Её клеймили позором во всем русскоязычном Интернете. Ей пришлось отступиться от своего предложения. Чтобы подтвердить своё единство, они вышли 31 июля на площадь вместе. Правда, Старуха быстро ушла, минут через двадцать. Он же продержался на площади на несанкционированном митинге час. Рекордное время.
В середине августа площадь огородили забором под предлогом того, что якобы будут строить под площадью паркинг. Это была ложь, разумеется. Под площадью проходит тоннель Садового кольца, а ниже залегает станция метро.
На 31 августа они подписали опять одно общее уведомление, но вышли на площадь уже не вместе. Стояли в разных углах. А в конце октября Старуха всё-таки переметнулась в лагерь врага. Договорилась за спиной Деда и Константина с властью о митинге на 800 человек. Там, где они хотели. Сама потом рассказала газете «Московский комсомолец», как на заседании Общественной палаты её посадили вместе с одиозным Сурковым, и тот «разрешил» ей митинг.
31 октября на площади состоялись два митинга. Один – старушечий, в «загоне», как презрительно назвал Дед площадку среди заборов, и второй – сторонников двух других заявителей, Деда и Константина. Вот там-то над Дедом поизмывались, таскали вниз головой, роняли на асфальт, «заносили» на власовский митинг Старухи…
«Размышляй дальше, старый, размышляй, – сказал он себе. – Самое время понять, почему Старуха пошла на раскол митинга. Продалась ли власти? Сделала ли это по глупости, по причине ревности к его авторству идеи? По какой причине? По всем сразу?»
«Почему я должен заниматься этой Старухой?» – подумал Дед с досадой. Дед привык воевать с молодыми женщинами, а тут вот образовалась война со старухой.
За дверью послышались голоса, в глазке обозначился водянистый милицейский глаз, замок захрустел, и на пороге появился улыбающийся его охранник Кирилл, у него уже успела загустеть щетина.
– Восемь! Восемь дали! Тот же судья, который осудил вас. За то, что ругался у того же дома, что и вы.
– Один ругался? В одиночестве?
– Да. Вас не упоминали.
– Видимо, мы ругались на разных углах.
Они расхохотались. Во всё ещё открытую дверь камеры протиснулась старший лейтенант с грудью.
– Есть пойдёте?
На ужин были макароны-рожки с блёстками тушёнки. Жизнь налаживалась.
5
Кирилл лежит на соседней койке, едва умещаясь в длину, а Дед думает.
Последние 15 лет он живёт, как «крёстный отец», как большой преступник. Но дело-то в том, что он не «крёстный отец», но оппозиционный политик в стране с деспотическим полицейским режимом, скрывающим полицейский оскал под маской с демократической улыбочкой. Он не собирался становиться большим преступником. Он всего лишь создал в начале 90-х годов политическую партию. С тех пор Деда охраняют. Он живёт, как не приведи Господь никому так жить. Несвободный, как узник. Достаточно сказать, что он никуда не выходит один…
Когда однажды он, рассорившись с собеседником, неожиданно быстро вышел из подвального ресторана на Тверской, где вёл переговоры, и не обнаружил у ресторана автомобиля с охранниками, он самым безумным образом растерялся. (Ещё так неловко случилось, что в машине остались его бушлат и телефон, и ключи от квартиры.) Он стоял на морозной зимней улице в панике, не зная, что же предпринять. Правда, охранники быстро подъехали, они всего лишь свернули за угол за бутербродами. Подъехали и испугались. Он их даже не ругал, так он был удивлён своей паникой и беспомощностью. Больше такого не происходило.
Первый охранник появился у него в сентябре 1996-го. Лёшка-мент, тот самый, что пришёл записываться в партию в форме и с пистолетом в кобуре. Партийцы тогда возгордились, мол, к нам уже «милиционеры идут». На самом деле Лёшка был уникальный тип, единственный в своём роде, исключение, а не правило. Лёшку пришлось взять в охранники после того, как Деда встретили вечером, он, впрочем, был ещё не Дед, седых волос было ничтожное количество. Его тогда ударили сзади трое неизвестных, он упал, и его стали избивать ногами. Убили бы, если бы не внушительная масса прохожих, шедших из метро, они спугнули мерзавцев. На память ему остались навсегда чёрные царапины на глазных яблоках. Каждое утро, когда Дед просыпается, царапины напоминают ему о нападении. Могло начаться отслоение сетчатки, но не началось. Первые дни он ходил в глазной институт к еврейскому профессору со смешной фамилией (что-то вроде Слива или Тыква) ежедневно. Потом – раз в неделю. Отслоения не произошло, у него оказалась отличная крепкая наследственность. А представил его профессору Тыкве отец одного из первых партийцев, Димы Невелёва…
