– Тимоти? Собрался? Готов?
Как руку в перчатку, Сеси втиснула ему в уши:
– Иди!
– Все! Смотрите!
Тимоти поднял кубок необычного, очень необычного красного вина, поднял высоко, чтобы все видели – дядюшки и тетушки, кузины и племянницы, кузены и племянники!
И осушил его до дна.
Он помахал рукой своей сводной сестре Лауре и парализовал ее взглядом.
Затем подошел к Лауре. Завел ее руки назад. И нежно впился зубами ей в горло.
Резкий порыв ветра задул все свечи, крыша дома заходила ходуном, дядюшки и тетушки окаменели от изумления.
Тимоти отпустил Лауру, бросился к столу, натолкал себе в рот мухоморов и начал носиться по кругу, высоко взмахивая руками.
– Дядюшка Эйнар! Я сейчас полечу!
Взбегая по лестнице, он услышал запоздалый крик матери:
– Нет!
– Да!
Тимоти прыгнул вниз, отчаянно молотя воздух крыльями.
На полпути его крылья взорвались. Он кричал и падал.
И упал дядюшке Эйнару на руки.
– Это все она, Сеси! – кричал Тимоти, брыкаясь и извиваясь. – Сеси! Сходите и посмотрите! На чердаке!
Взрыв хохота. Тимоти заткнул себе рот руками.
Новый взрыв хохота. Эйнар отпустил его. Протолкавшись сквозь толпу, бросившуюся наверх, к Сеси, Тимоти ногой распахнул наружную дверь и…
Хррр! Мутным сгустком вылетели в холодную осеннюю ночь загадочное вино и мухоморы.
– Сеси! Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!
Забившись в самый темный угол сарая, Тимоти судорожно всхлипывал на куче мягкого, головокружительно пахнущего сена.
Когда рыдания немного поутихли и тело Тимоти перестало вздрагивать, из спичечной коробочки, лежавшей в его правом нагрудном кармане, вылез паук. Вылез, осмотрелся и целеустремленно зашагал по плечу мальчика, по его шее, по щеке…
– Нет! – всхлипнул Тимоти. – Не надо!
Однако тонкая коленчатая лапка уже забралась к нему в ухо и начала осторожно постукивать по барабанной перепонке, подавать крошечные сигналы большой озабоченности. Тимоти всхлипнул еще раз, еще – и стих окончательно.
Тогда паук спустился по его щеке, расположился прямо под носом, потрогал ноздри, словно ища в них причину неожиданной меланхолии, а затем вскарабкался на кончик носа и начал взирать на Тимоти с такой очевидной тревогой, что тот поневоле расхохотался.
– Убирайся, Арах! Слезай!
Вместо ответа паук спустился пониже и шестнадцатью быстрыми, точными движениями крест-накрест залепил своему другу рот.
– Мммммм, – промычал Тимоти и сел, зашуршав потревоженным сеном.
Мышь тоже была здесь, в левом кармане, маленькая уютная радость, гревшая ему грудь и сердце.
И Ануба была здесь, мягкий пушистый комок сладкого сна, сна, где в чистых, незамутненных потоках резвятся стаи изумительно вкусных рыб.
Дождь прошел, в дверь сарая был виден двор, залитый зеленью лунного света. Из дома доносились пушечные взрывы хохота, пиршествующие играли в «Свет мой, зеркальце, скажи» – пытались углядеть в огромном трюмо тех из своего числа, чьи отражения никогда не появлялись и не появятся ни в каком зеркале.
Тимоти провел рукой по губам, смахивая Арахову паутину.
– И что теперь?
Свалившись на пол, Арах со всех своих восьми ног бросился в направлении Дома.
– Ладно, ладно. – Тимоти поймал его и сунул себе в ухо. – Пойдем развлекаться, и будь что будет.
Он побежал. За ним по пятам мелко бежала мышь и крупно – Ануба. На полпути к Дому зеленая клеенка, павшая с ясного звездного неба, бросила его навзничь и придавила к земле крылом.
– Тимоти. – Эйнаровы крылья гремели, как литавры. Тимоти, крошечный наперсток, был воссажен на дядюшкино плечо. – Выше нос, племянник. Тебе предстоят куда лучшие игры. Наш мир мертв. Он тускл и сер, как изветренное надгробье. Жизнь, она лучше для тех, кто живет меньше, – дороже за фунт, дороже за унцию.
С полночи и дальше дядюшка Эйнар летал с ним по всему Дому, петляя из комнаты в комнату, взрывая воздух веселыми песнями. Они спустили вниз Тысячу-Раз-Пра-Прабабушку, туго спеленутую египетским саваном, коконом из сотен витков полотна, накрученных на ее хрупкие археоптериксные кости. Молча она стояла, как огромный черствый батон тысячелетнего нильского хлеба, ее синие глаза сверкали искрами мудрого беззвучного огня. В предрассветный завтрак ее водрузили во главе стола и увлажняли пыльный, иссохший рот крошечными каплями невероятных вин.
Ветер крепчал, звезды сияли, танцы быстрели. Бессчетные мраки бурлили, кипели, бесследно пропав, вновь появлялись.
Потом играли в «Музыкальные гробы». Гробы уложили в ряд, играющие ходили вокруг них по кругу под звуки флейты. Замолкала флейта, все бросались занять ближайший гроб, кому-то гроба не хватало, и он выбывал, затем один гроб забирали, и снова пела флейта. Убрали второй гроб, четвертый, восьмой, в конце концов остался только один. Тимоти настороженно кружил вокруг него на пару со своей призрачной кузиной Робертой. Флейта смолкла. Тимоти бросился к полированному ящику, как суслик к спасительной норке, но Роб оказалась проворнее. Аплодисменты.
Смех и болтовня.
– А как там Эйнарова сестричка, та, которая с крыльями?
– На той неделе Лотта пролетала над Персией, и ее сбили стрелами. Птица для шахского пира. Ничего себе птичка!
Их смех был как порыв ветра.
– А Карл?
– Тот, что живет под мостами? Бедняга Карл. Ни в одном уголке Европы нет ему пристанища. А все эта глупая мода кропить восстановленные мосты святой водой. Карл стал бездомным бродягой. Это просто ужас, сколько теперь беженцев.
– Верно! Так что же, неужели все мосты? Бедняга Карл.
– Слышите?
Все смолкли и замерли. Далеко-далеко, в поселке, церковные часы отбивали шесть утра. Семейная Встреча закончилась. В такт ударам часов стоголосый хор начал песню, рожденную много столетий назад. Дядюшки и тетушки встали в круг и обняли друг друга за плечи; они пели, а там, в холодной утренней дали, часы пробили все положенные шесть раз и замолкли.
Тимоти пел.
Он не знал ни слов, ни мелодии, и все же он пел – и слова, и мелодия получались безукоризненно совершенными и прекрасными.
Когда песня кончилась, Тимоти вскинул глаза к Высокому Чердаку, обители египетских песков и снов.
– Спасибо, Сеси, – прошептал он.
Дунул ветер. Ее голос эхом отозвался у него во рту:
– Ты простишь меня?
– Да, Сеси, – сказал Тимоти. – Я прощаю тебя.
Затем он расслабился, позволил своему рту двигаться, как тот хочет, и полилась новая песня.
На долгие прощания времени не было. Мать и отец, торжественные и счастливые, стояли у двери и целовали каждого отбывающего в щеку. Небо на востоке порозовело и стало быстро светлеть, поднимался холодный ветер. Гостям предстояло лететь на восток, обгоняя солнце, и путь предстоял ох какой неблизкий. Скорее, молю вас, скорее!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
