окнами и двумя железными печами. Бойцы курили, плевали на шипевшие стенки жарко гудевших печей и неторопливо, солидно беседовали. Они не упоминали в разговоре, что, может быть, ночью пойдут в бой. Это было бы неуместно.
— Почему не выступаем? — спросил кто-то.
Подопригора, молодцеватый, статный в плотно стянутой ремнем шинели, важно сказал:
— По улицам еще ходят мирные жители. Следовательно, выход батальона может быть замечен кем-либо из тайных агентов врага. Где же военная тайна?
Власов уважительно взглянул на него, вздохнул и хрипло пробасил:
— Все ты знаешь, старший сержант! Го-ло-ва!
— Светлая личность! — крикнули из темного угла.
Бойцы засмеялись.
В коридоре закричали:
— Товарищ Анисимов! Товарищ Анисимов!
Романцов спрыгнул с нар.
— Разве комсорг здесь? — Он выбежал из комнаты. — Товарищ Анисимов! Здравствуйте! Идемте к нам.
Он и не предполагал, что ему будет так приятно увидеть нескладного, сутулого Анисимова с его доброй улыбкой, с цыплячьей шеей, торчащей из воротника шинели.
— Едва догнал, — запыхавшись, сообщил Анисимов, щуря глаза. — Здравствуйте, товарищи! Сидите, вольно, сидите, пожалуйста!.. Только вечером разрешили в политотделе пойти с вами. Еле уломал подполковника.
Романцов понял, что Анисимов добровольно пошел с батальоном в бой. И он как бы невзначай приложил на мгновение щеку к холодному, шершавому рукаву его шинели.
— На почтовом автобусе добрался до Ораниенбаума. Повезло! — говорил Анисимов, потирая руки и усаживаясь у печки. — О чем толкуете, товарищи?
«Неужели он сейчас начнет проводить политбеседу?» — испугался Романцов.
— О чем солдату беседовать перед боем! — степенно и рассудительно сказал Власов. — О смерти — глупо, о жизни — смешно, о семьях — тоскливо! Чешем языки о пустяках. Спасибо Курослепову, читал газету: на Волге из фашистов кишки давят!
— А ты бы сказку рассказал, — укоризненно заметил Анисимов.
— Какую? — просипел Власов, ухмыляясь. — У нас Курослепов сказочник, да и он обмелел. Иссяк! Все вытряхнул из башки, что за жизнь накопил.
— Ну, я расскажу, — предложил Анисимов.
Солдаты так и заухали от радости. Мгновенно от соседней печки бросились к Анисимову бойцы. Они садились на нары, на подоконник, на пол.
А комсорг, улыбаясь, щурил близорукие глаза и говорил:
— Плотнее, товарищи, ближе! Чур, не курить, а то я сгибну.
Подошел угрюмый лейтенант Сурков, лег на нары позади Анисимова.
Приложив руку к щеке, Анисимов сделал печальное лицо и по-бабьи протяжным, тоненьким голоском начал рассказывать прочитанную когда-то давным-давно и запомнившуюся сказку:
— Жили-были дед и баба, был у них един сын. Год за годом катятся, родители постарели, ослабели и вскорости богу душу отдали. Остался парень сиротою. Живет-поживает, добра наживает, думает: «Надо мне жениться. Какую мне жену взять, в городе ли, в деревне ли, у соседей? Где достать верную жену?»
Раз идет парень берегом реки, гуляет. Девицы белье полощут, одна ему понравилась. «Вы какого рода, кто у вас отец, извиняюсь за нескромный вопрос?» — «Я бедного сословия. У меня отец сапожник». — «Пойдешь ли, девица, за меня замуж?» — «Какая я невеста? Я бедная, а вы человек с достатком».
Он идет за девицей следом на ее фатеру. Избушка маленькая. Отец сапоги тачает. «Что вам надо, человек хороший? Сапоги построить или старые починить?» — «Не сапоги построить и не старые починить! Пришел вашу дочь сватать». — «Смеетесь над нами! Вы живете с достатком, а мы бедны».
Ну, он отца уговорил. Обвенчались пирком да свадебкой. Живут хорошо: и мирно, и богато…
Ан вот беда: война началась с германцем, зовут мужа в солдаты. Печалится муж и день и два, весь темный и скучный ходит. «Не тоскуй, — ему женка говорит, — буду жить одна, сама себя сохраню».
Одела мужа в сорочку белую.
«Если сорочка бела замарается, дак я с ума сбилась. А если рубаха чистая — живу честно!»
Уехал. Много ли, мало ли воевал — не об этом сказ. А удивление иное: по болотам ходил, в грязи ползал, а рубаха бела. Бела как снег! Все солдаты припрели, жалятся, что вша жрет. У нашего мужика рубаха белым-бела…
Нашелся злой человек, унтер из ихней роты. Увидел у солдата белую рубаху и выведал весь секрет. А унтер недавно совершил выдающийся подвиг и получил Георгиевский крест и краткосрочный отпуск. Бобыль, податься ему некуда, решил заехать в ту деревню, где жила солдатская верная женка.
Унтера она встретила с почетом. Фронтовик! Пожалуйста, милости просим! Поит, кормит, всем угощает.
Он и стал ей говорить:
«Как вы хороши, как вы ненаглядны! Как вы можете жить без мужа? Вот ублаготворите меня, не можете ли вы со мной позабавиться?»
Женка говорит:
«Грех! Большой грех!»
«Да что ты, что ты! Твой муж далеко, узнать ему об этом невозможно».
Она и согласилась. Ввела в холодную каморку: «Ложись, милый, на сундук. Я сейчас вернусь».
Унтер жалится:
«Ах, как здесь холодно!»
«Ничего, я вас угрею…»
Из каморки шасть — и дверь на засов. Унтер взвыл: что такое? Пять ден она там его держала. Он и рыдать перестал: едва не замерз…
В коридоре раздалась громкая команда:
— В ружье! Рота — на выход!
Не успевшие всласть насмеяться над одураченным унтером бойцы взяли винтовки, вещевые мешки, гранатные сумки и, толкаясь, перегоняя друг друга, выкрикивая какие-то слова, пошли к дверям.
Небо с вечера затянуло облаками, пошел густой, крупный снег. Сквозь падающие хлопья впереди виднелась глубокая лощина, на дне которой рыжим пятном лежало болото, поросшее чахлым кустарником.
Как черные стены, по бокам дороги стояли сосны. Снег залепил высокие кроны, а стволы были голые.
Романцов шел рядом с Иваном Потаповичем, нагнувшись, чтобы лямки вещевого мешка не давили шею. Забинтованная нога почти не болела. Он еще ни разу не был в зимнем походе, вспотел, быстро устал и на чем свет стоит ругал начальство за то, что им выдали ватные брюки и телогрейки. Угрюмый Курослепов молчал. Вскоре Романцову надоело ругаться. Перед ним торчала тощая спина размашисто шагавшего Ширпокрыла.
Курослепов, наморщив широкое, мясистое, мокрое от снега лицо, шел мерными, крупными шагами. Идти было тяжело: всю дорогу занесло. Солдаты устали петь песни и шли молча.
Лишь после привала, во время которого они полежали на мягком снегу и покурили, Курослепов неожиданно рассказал Романцову о том, как он познакомился с Нюрой, как при первых родах всю ночь ходил по тротуару около родильного дома и милиционер на всякий случай проверил его документы, а Нюра прислала ему записку: «Не бойся». Два слова — «не бойся».
И Романцов понял, что только на походе, в снежную ночь перед боем, они могли говорить друг другу то, о чем мужчины обычно молчат, — самое задушевное, сохраняемое в тайне, лишь для себя.
— Я средний человек, Сережка!
