Читаем без скачивания Бенефис - Бернард Маламуд

— Умные слова, — издевалась Эмма.

— Утихни, — возопил Лаван. И обратился к мисс Московиц: — Приношу вам извинения, мисс Московиц. Это есть крест, который я несу, — убитым голосом сказал он.

— Папа, не надо, — упрашивала его Сильвия.

Мисс Московиц взяла свои книги.

— Погодите, — попросил Лаван. — Я оплачу ваш чек.

— Через мой труп, — орала Эмма.

— До этого дело не дойдет, — сказала мисс Московиц. — Спокойной ночи.

Оплатила чек, толкнула вращающуюся дверь и вышла.

— Ты невежда, — разорялся Лаван, — ты понимаешь, что ты наделала!

— Ой, я уже не могу — он меня клянет, — выла Эмма, заливаясь слезами.

— Ой, папа, стыд-то какой, — сказала Сильвия. — На нас все смотрят.

— Ну и пусть смотрят. — Лаван не дрогнул. — Пусть видят, как человек тонких чувств и понятий страдает из-за несовместимого с ним невежества. — Он подхватил портфель, нахлобучил шляпу и рванул к двери. Бросил на прилавок деньги, толкнул вращающуюся дверь, выбежал на улицу.

Эмма продолжала рыдать, упав головой на стол, Сильвия пыталась утешить ее.

Лаван завернул за угол, пошел прочь от дома. Радости как не бывало, а когда он вспомнил сцену в кафе, его и вовсе одолела тоска. К своему удивлению, он видел все очень ясно, яснее, чем всегда. Думал о жизни хладнокровно, беспристрастно. Мысли Лавана вернулись к сегодняшним событиям, и на него снизошло умиротворение — он вспомнил, как ему аплодировали. Тоска прошла.

— С моим-то опытом, — вздыхал он, продолжая путь, — какую книгу я мог бы написать!

1943

Признание в убийстве

Пер. В. Пророкова

Дело сделано, мысль эта не выходила из головы, как детская могилка на погосте, и Фарр закрыл дверь, с тяжелым сердцем побрел вниз по лестнице. На площадке третьего этажа он остановился, поглядел в маленькое грязное оконце, выходившее на гавань. Был сумрачный зимний день, но океан вдалеке Фарр разглядел. Хотя у него с собой было оружие — в коричневом бумажном пакете лежала каменная гиря, какие привязывают к оконным рамам для противовеса, — он, забыв об опасности, поставил пакет на подоконник и уставился на воду. Фарру казалось, он никогда не любил море так, как сейчас. Пусть он никогда не пересекал океана — во время войны думал, придется, но не пришлось, никогда не следовал путями морскими, уверен был — обязательно надо. Пока он смотрел на воду, она вдруг словно ожила — в лучах солнца замелькали треугольники белых парусов. Чудесный вид только усилил тоску, и он так и стоял у окна, уставившись вдаль невидящими глазами, пока не вспомнил, что пора идти.

Фарр спустился по скрипучим ступеням в темный душный подвал. Потянул за ржавую цепочку под электрической лампочкой и, когда тусклый свет зажегся, стал искать местечко поукромнее. Разжав руку, он с ужасом понял, что забыл гирю. Он пулей понесся на третий этаж и застыл как вкопанный, увидев сквозь перила, что у окна стоит какая-то старуха, водрузив свой узелок на подоконник, прямо на его пакет. Фарр, с трудом сдерживая волнение, ждал, когда же она обнаружит окровавленную гирю, но она тоже смотрела на воду и уходить не собиралась. Когда же она наконец отошла от окна, Фарр, притаившийся этажом ниже, метнулся наверх, схватил пакет и помчался в подвал.

Ему страсть как хотелось достать из пакета гирю и осмотреть ее, но он не решался. Он судорожно искал, куда бы ее спрятать, но ни одно из мест не счел надежным. В конце концов он разорвал асбестовую оплетку водопроводной трубы, проходившей поверху, и засунул гирю внутрь. Расправив оплетку, он услышал у себя над головой шаги, и его прошиб холодный пот — он испугался, что за ним следят. Он осторожно выключил свет, прокрался к стене и в кромешной тьме присел, скрючившись, за старый пыльный комод, оставленный здесь кем-то за ненадобностью. Затаив дыхание, он ждал, что сейчас сюда кто-то спустится. Фарр решил, что заорет диким голосом и рванет наверх.

Никто не спустился. Из укрытия Фарр выходить боялся — а вдруг это не кто-то посторонний, а отец, чудом оправившись от раны, разыскивает его здесь, как бывало раньше, когда он в пьяной злобе орал на сына — выискивал его во тьме, грозясь пряжкой ремня размозжить ему голову, если тот немедленно не откликнется. Это воспоминание так потрясло Фарра, что он застонал в голос. Не утешало его и то, что отец наконец заплатил за все то горе, которое он принес сыну, самую страшную цену.

Фарр, с трудом передвигая ноги, поднялся по лестнице из подвала. На улице, выйдя наконец из мрачного, прокопченного здания, он испытал невыразимое облегчение. Он стряхнул паутину с коричневой шляпы, смахнул рукой следы побелки с пол длинного пальто. Отправился дальше по улице, туда, где кончались дома, постоял у кромки воды. Ветер, гонявший по морю белые бурунчики, с силой бил ему в лицо. Он крепко придерживал шляпу. По небу пронеслась стайка воробьев, пролетела над стоявшими на якоре судами и скрылась вдали. Жадными от голода ноздрями Фарр уловил аромат жарящегося кофе, но тут же ему бросились в глаза раскачивавшаяся на волнах яичная скорлупа и трупик крысы. Едва подавив приступ тошноты, он отвернулся.

Рядом с ним стоял тощий человек в зеленом костюме.

— Точно снег пойдет.

Пальто на мужчине не было, засаленная рубашка была распахнута у ворота. Его лицо и руки посинели. Фарр, прикрыв ладонью спичку, закурил сигарету, сделал несколько торопливых затяжек. Он бы сразу ушел, но, боясь, что незнакомец последует за ним, оставался на месте.

— А мне вот стоит затянуться, так живот от голода подводит, — сказал мужчина.

Фарр слушал, уставившись в сторону.

Минуту спустя мужчина сказал, рассеянно глядя на воду:

— Холод, он на пустой желудок до самых костей пробирает.

Фарр, заподозривший, что тот решил выудить из него признание, велел себе молчать. Нет уж, челюсти ему разве что ломом разожмешь.

— По виду моему, может, и не скажешь, но в душе я джентльмен, — сообщил мужчина. Вымученно улыбнувшись, он протянул дрожащую руку. Фарр полез в карман брюк, где лежало пять скомканных долларов и куча монет. Вытащив пригоршню мелочи, он выудил пятицентовик и пять монеток по центу и опустил их в ладонь мужчины.

Тот, не поблагодарив Фарра, отдернул руку и бросил деньги в воду. Подозрения Фарра усилились. Он торопливо зашагал к домам, то и дело оглядываясь: проверял, не идет ли мужчина следом, но его видно не было.

На полдороге он, злясь на бродягу за то, что тот не дал ему полюбоваться гаванью, свернул на проспект, где не было ни единого деревца. Однако настроение у Фарра поднялось, хотя шел он сейчас мимо ломбардов, напоминавших о том, что хотелось забыть. Эту странную и неожиданную перемену в себе он объяснил тем, что дело уже сделано. Сколько времени мучило его желание сделать это, он стал замкнутым, мрачным, нелюдимым, и так продолжалось до тех пор, пока не пришло решение: выход один — надо пойти на это. Слишком давно зрел в нем, ожидая исполнения, этот план, и теперь, когда все свершилось, он наконец освободился от гнусного желания, от снедавших его злобы и страха, которые отравляли, портили ему жизнь. Все свершилось, он доволен. Он шел все дальше, проспект, на котором он прожил всю жизнь, стал шире, он видел далеко вперед, вплоть до подвесного моста, маячившего вдалеке, и прохожих он воспринимал каждого по отдельности, а не частью безликой массы, которой он прежде, проходя здесь в разное время дня и ночи, всегда чуждался.

Внимание его привлекла витрина одного из ломбардов. Остановился Фарр нехотя, но с жадностью обежал ее глазами. За стеклом, среди обручальных колец, часов, ножей, распятий и прочего, среди музыкальных инструментов — струнные лежали или стояли, а духовые висели на стене — он нашел то, что искал, — свою мандолину, и сердце его сжалось. Фарр уже больше года как не работал — однажды осенним дождливым днем взял да уволился, и поэтому, чтобы не пришлось отказывать себе в сигаретах, газетах, кино, ему приходилось расставаться по очереди со всеми вещами, купленными в лучшие времена: с портативной пишущей машинкой, которую он использовал совсем изредка — разве что натюкать заказ на журнал; с коньками, всего дважды надеванными; с отличными наручными часами, которые купил себе на день рождения; а когда все остальное уже было распродано, он продал ее, свою любимую мандолину, на которой даже научился бренчать — аккомпанировал себе, когда пел, и по этой самодеятельной музыке он скучал больше всего. Он подумал, не выкупить ли ее на те же пять долларовых бумажек, которые выручил за нее месяц назад, но мысль о том, как он будет один в своей комнате бренчать по струнам, его не вдохновила, и Фарр, вздохнув, заставил себя отойти от витрины.

На следующем углу стояла таверна Гаса. Фарр туда тыщу лет не заглядывал, однако после некоторых колебаний все же зашел, озираясь, как в незнакомой церкви. Гас — он постарел — с передником на пузе, в белой рубахе и жилетке нараспашку стоял за стойкой, протирал пивные кружки. Увидев Фарра, он отставил кружку в сторону и в изумлении уставился на него: