– Сиди спокойно, дорогой. С твоими травмами не стоит перенапрягаться. Тем более что я рассчитываю на страстную ночь.
Мона поднялась и походкой Клеопатры направилась к метрдотелю. Берт опустил глаза:
– Извини. Я бы все равно не смог донести тебя. У меня подкашиваются колени.
– От любви? – насмешливо уточнила Сандра.
– Не знаю. От любви или от ненависти. Не знаю. А может, это так и бывает – одно воспламеняется от другого? Иногда я, действительно, чувствую себя идиотом, сходящим с ума от бешенства.
– В присутствии Моны, – понимающе кивнула Сандра. Власть этой прекрасной и одновременно отталкивающей женщины над силачом и добряком Уэлси казалась ей загадочной. Ей было обидно за его унижение и в то же время противно.
– Да что тут непонятного, Фея? Я хочу ее. Всегда хочу… Когда-нибудь мы перегрызем друг дружке горло… Нет, я сдамся ей без сопротивления. Ведь я очень, очень виноват перед Моной… – Берт болезненно поморщился и закрыл ладонями лицо, увидев возвращающуюся жену.
Она торжественно шествовала между столиками в сопровождении спортивного мужчины в фуражке таксиста.
– Я заплатила этому человеку, чтобы он отвез ее на место. – Мона кивнула и мужчина подошел к Сандре. Она сжалась и шумно вдохнула воздух, чувствуя, что теряет сознание. Сильные руки подхватили ее.
– Извините, мадемуазель. Я не сделаю вам больно. – Сказал крепыш, поднимая Сандру.
– Спокойной ночи, милочка… – кивнула Мона. – Надеюсь, тебя не преследуют эротические сны? – Она захохотала, но, заметив гневный взгляд Берта, тут же расцвела нежнейшей улыбкой. – А что тут у нас на десерт, любовь моя?
Последним, что видела уносимая прочь Сандра, был поднос с фруктовым пирогом и сливками, проплывающий на уровне ее лица в руках спешащей к столику официантки.
3
Дастин с тоской осмотрел содержимое холодильника. В морозильной камере одиноко лежал покрытый инеем бифштекс, на полках валялся кусок сыра, мумифицированная ножка индейки, пакетик с расплывшимся творожным пудингом. От подгнивших листьев шпината исходил тошнотворный душок – запах нищеты. «Покажи мне свой холодильник, и я скажу кто ты», – с тоской Дастин захлопнул дверцу. – Ты – протухший неудачник, слабак, возомнивший себя суперменом и «Золотым пером»».
Год назад преуспевающего молодого журналиста с позором выгнали из культурных новостей престижного еженедельника.
– Уж очень круто взял, сынок, – покачал головой его шеф, выложив на стол исполнительный лист, в котором сообщалось, что редакция еженедельника должна возместить моральный ущерб пострадавшему в размере 40000 долларов. В качестве истца выступал некий театральный экспериментатор, показавший в Лос-Анджелесе спектакль «Голубая свеча» по мотивам произведений Оскара Уайльда.
Дастин, ехидно отстегав в своей статье претенциозного дебютанта, назвал его произведение «медицинским пособием геев». Он не рассчитал, что за спиной смазливого парня стоит сильный покровитель. Покровитель оплатил судебное разбирательство, работу театральных экспертов, просмотревших спектакль и нашедших, что терминология журналиста Мориса грешит непрофессионализмом, а определения «анальный реализм» и «яркое дарование извращенца» являются прямым оскорблением личности режиссера.
Дастину пришлось выложить половину суммы из своего кармана и покинуть редакцию «до лучших времен», как он пообещал коллегам. Затем он перебрался из небольшой, но элегантной квартиры в крошечную и неопрятную. Единственным ее достоинством являлся адрес, который было не стыдно назвать знакомым и работодателям. Из предметов роскоши, составлявших одну из главных забот плейбоя Мориса, остался лишь новенький «шевроле» и хороший персональный компьютер.
Дастин мечтал о постоянной работе, но такой, которая позволила бы ему отыграться. Приз «Золотое перо», присуждаемый ассоциацией журналистов самому популярному из представителей этой профессии, служил Дастину надежным ориентиром. Он знал, что может добиться очень многого, хотя и получил щелчок по носу.
Сын владельца обувного магазина в Детройте всегда думал, что он – найденыш. В очаровательном ребенке, а затем – в привлекательном юноше трудно было отыскать что-либо общее с его родителями. Всякому, увидевшему его породистое тонкое лицо и стройную гибкую фигуру наездника, мерещились фамильные поместья английских аристократов, а не склады толстобрюхого обувщика. Покинув дом после окончания школы, Дастин придумал себе новую биографию и очень скоро сам в нее поверил. В Лос-Анджелес в поисках славы приехал выпускник Принстонского университета, побочный отпрыск ливерпульского банкира Мориса и капризной аристократки из старинного рода Викфельдов.
С ранней юности Дастин пользовался бешеным успехом у женщин всех возрастов. На него заглядывались и неравнодушные к красоте мужчины. Но с женщинами Дастину было легче. Они не только с охотой верили всем его байкам, желая видеть в своем кавалере натуру неординарную, но и старались помочь ему отвоевать законное место под солнцем. Тринадцатилетнему школьнику тайком носила булочки и пирожки дебелая дочь кондитера, в университете по нему сохла госпожа Менсон – профессор филологии, устроившая своему протеже «зеленый коридор» в достижении научных степеней. А в «голливудском раю» Дастин тут же попал в заботливые и крепкие объятия Клер Ривз.
Тридцативосьмилетняя актриса блистала в зените поздней славы благодаря телесериалу из эпохи войны Севера и Юга. Дастину исполнилось двадцать шесть, но он выглядел совсем неопытным и юным. Во всяком случае, с трудом затесавшийся в ряды внештатных корреспондентов небольшой газетки начинающий журналист понимал, что должен производить именно такое впечатление, отправляясь на съемочную площадку для интервью с участниками популярного телесериала. Пронырливых, въедливых журналистов здесь явно недолюбливали. Но хрупкому юноше, тушующемуся в присутствии знаменитостей, охотно помогли разобраться в творческих проблемах съемочной группы.
Фигуру Клер, исполнявшей роль супруги богатейшего плантатора-рабовладельца, эффектно подчеркивала синяя бархатная амазонка, до ужаса перетянутая в талии. При взгляде на эту инквизиционную модель одежды у впечатлительного репортера перехватило дыхание. Клер поняла его замешательство по-своему. «Я с первого же мгновения почувствовала, что должна завладеть тобой, мое сокровище», – шептала она ему позже на бирюзовых простынях своей освещенной, как цирковая арена, кровати. В зеркальном потолке, высоко над бирюзовым океаном спальни, Дастин видел крепкие розовые ягодицы Клер и мощный торс валькирии, закрывавшие собой поджарое бронзово-загорелое тело любовника. Только за счет роста, величественной осанки и ухищрений портных Клер удавалось выглядеть на экране сильной и значительной, а не толстой и вульгарной, каковой она была на самом деле.
