Потом она же проводила Олесю до станции метро. Тащила сумку подруги и не переставала ее наставлять. Олеся, уйдя в свои мысли, Маринины советы не слушала, пока та не гаркнула ей прямо в ухо:
– Ты только этой старухе сразу дай отлуп!
– Какой старухе? – ахнула, содрогнувшись всем телом, Олеся.
– Да матери этого Дорохова! – сердито уточнила та. – Ты представляешь, каким влиянием она обладает, если до сих пор не дала сыну создать нормальную семью? Так что сразу дай понять, что прогибаться под нее не станешь!
– Зачем всегда винить матерей? – возмутилась Олеся. – А если мужчина не вступает в брак, потому что еще не встретил свою любовь?
– Рассказывай! – презрительно перебила ее подруга. – Этот Дорохов весь мир объездил, первых красавиц тонны перевидал. Чего бы ему не встретить свою любовь? Ясно, мамка всякий раз все дело портит.
Они уже стояли рядом с заполняющейся маршруткой, которая должна была доставить Олесю в аэропорт. Поэтому Олеся спорить не стала, да и Марина скомкала конец обличительной речи и обратила к подруге свое лучащееся улыбкой лицо…
– Только ничего мне не желай! – угадав ее намерения, панически зашептала Олеся. – То, что мне желали, никогда не имело привычки сбываться! Лучше молчи!
Марина смутилась на долю секунды, но тут же оправилась, прихлопнула рот и все с той же светлой улыбкой размашистым крестом безмолвно благословила подругу.
В аэропорту «Шереметьево», как в кино, Олеся в зале ожидания увидала человека, державшего в руках листок с ее фамилией. Это был совсем молодой мужчина, круглолицый, вихрастый, с той выразительной мимикой, какая бывает только у актеров. Уже садясь в его роскошную белую «тойоту», Олеся припомнила, что действительно видела его в одном фильме, где он играл вместе с Женей. Это был один из тех начинающих актеров, который уже успел запомниться внешне, но фамилия его еще не была на слуху. Олесе он представился как Иван. И от осознания того, что один артист встречает ее, чтобы отвезти к своему раненому товарищу по цеху, на глазах у Олеси вновь выступили слезы. Она вообще в последнее время сделалась слезлива до невозможности.
– Вы не знаете точно, что случилось с Женей? – спросила она, когда машина на огромной скорости почти летела в направлении города.
– Олесенька, это был какой-то кошмар! – импульсивно воскликнул Иван и выпустил руль машины, чтобы сперва обеими руками схватиться за голову, а потом за сердце. – Это было страшно, как… как на войне, наверное. Мы стояли с Женькой и режиссером на краю поля, проговаривали сцену. Потом вдруг Женя задумался, замолчал, ну, знаете, как бывает, когда ему какая-то мысля в голову стукнет. И тихонько так пошел по кромке поля. Вдруг – взрыв, Женька летит, нас с режиссером засыпает землей. Первая мысль – все, похоронен заживо! Потом откопался, встал, гляжу, а Женька лежит в траве лицом вниз. Меня как пронзило всего: господи, помилуй, все, убит! Бросился к нему, а он головой мотает и никак не может подняться. Ну, слава богу, врач у нас был в группе, осмотрел его и на своей машине доставил в Склиф. Теперь уже все в порядке.
После этого Иван на одном дыхании продолжал рассказывать Олесе, какие трагические случаи подчас происходят на съемках фильма, и за этим рассказом, который она слушала вполуха, Олеся не заметила, как подъехали к зданию больницы. Иван самолично проводил ее до палаты. В узком коридорчике перед дверью палаты толпились, беспорядочно перемещались какие-то люди. Олеся физически ощутила, как чужие взгляды жадно ощупывают ее лицо. Но сама из-за волнения толком ничего не видела, просто автоматически переставляла ноги, опираясь на твердую руку Ивана.
Вот вышел из палаты доктор, ростом и статью похожий на патриарха. Чисто выбритый подбородок его казался досадной ошибкой. Свысока оглядел столпившихся в коридоре людей и молча прошествовал мимо, высоко неся голову. Следом за ним выскочила медсестра, кругленькая, розовая, и заговорила трагическим полушепотом, вытягиваясь и привставая на носочки:
– Пожалуйста, посетители, ведите себя потише, тут ведь больница!
Иван шагнул толстушке навстречу, взял ее за руку и, держа так, будто собирается пройтись с ней в туре вальса, зажурчал что-то в розовое ушко. Девушка слушала чуть растерянно, потом отыскала глазами Олесю, осмотрела ее с ног до головы по-детски любопытным взором и сказала:
– Да, я в курсе, проходите.
– Прошу вас, Олесенька! – провозгласил Иван с таким надменным видом, будто все зависело от его решения. И сделал рукой широкий жест в направлении белой двери.
Олеся, замирая от тревоги и волнения, вошла в палату. Это была не реанимация, чего она очень опасалась. Обыкновенная комфортабельная палата на одну персону. Шторы такие плотные, что совершенно не пропускали дневного света. В палате царила полутьма. Олеся так растерялась, что даже не сразу сообразила, куда идти.
– Лесенька! – окликнул ее до боли родной голос. – Это ты?
Она почти подбежала к узкой больничной койке, наполовину укрытой ширмой. И замерла, потрясенная, почти не узнавая в лежащем под капельницей человеке своего Женю. Исчезли брови, ресницы, и лицо выглядело несколько закопченным.
– Ты что примолкла? – спросил он, не открывая глаз. – Изменился?
– Да-а…
– Просто брови спалил, и глаза до сих пор не открываются, – весело откомментировал Дорохов. – Я так рад, что ты приехала.
– Разве я могла не приехать? – удивилась Олеся.
– Ну, могла обидеться, что я не явился на свидание.
Олеся сердито тряхнула головой. Может быть, какая-то там Олеся Марченко именно так и поступила бы. Но только не она.
– Ты кокетничаешь со мной, – догадалась она.
– Есть немного, – охотно согласился Евгений. – Просто хочу, чтобы ты расслабилась и успокоилась. Валерка сообщил, что на тебе лица не было, когда ты заходила в самолет.
– Все-то тебе докладывают, – проворчала Олеся. На самом деле ей было очень приятно, что Женя обсуждает ее со своими друзьями.
Она села рядом с кроватью на кем-то приготовленный стул и тихонько погладила краешек одеяла. Ей бы сейчас не мешало спрятаться где-нибудь ото всех и хорошенько прорыдаться. Слишком много свалилось на нее за сегодняшний день.
– Что же ты не поцелуешь калеку? – вдруг нейтральным голосом спросил ее Женя.
Она растерялась, неловко ткнулась ему губами в щеку. И уже хотела выпрямиться, но Женя вдруг скрестил руки у нее за спиной, притянул к себе и поцеловал по-настоящему. Губы его слегка пахли порохом.
Отпущенная на свободу, потрясенная Олеся сумела лишь пролепетать:
– А я уж думала, что этого никогда не произойдет. Я имею в виду, что в Питере ты даже не делал попыток.
