Да, все эти кислые мыслишки бродили у Ковригина в голове, как опара, то переполняя сознание до краев, то снова опадая на дно. Ковригин старался не дать им ходу, чтобы ненужные сомнения не задавили на корню его решимость что-то сделать самому. Ковригин вообще не любил предаваться лишним размышлениям и сомнениям. Он любил, раз для себя что-то решив, уже не отступать до конца, пока не победит или не проиграет.
«С другой стороны, если посмотреть, — размашисто шагая через лужи по знакомой местности, где нет нужды лишний раз глядеть под ноги, думал Ковригин, — если допустить, что этот чек обронил бандит… Тогда вряд ли он будет из магазина „Охотник-рыболов“. Хотя и бандит может быть членом охотничьего клуба и даже открыто патроны к помповому ружью там покупать… Кто его знает, что у бандита на уме? У него ж на лбу не всегда написано… Допустим, если по кассовому аппарату вычислить адрес магазина (Ковригин случайно знал из жалоб своего знакомого московского торговца, имевшего три киоска на Динамо, какая катавасия происходила пару лет назад, когда московский мэр издал приказ обязательно регистрировать все кассовые аппараты), вычислить адрес магазина и приехать, посмотреть, какой он. Допустим даже, что охотничий магазин. Можно по пробитым ценам узнать, что покупали. Бандит что бы покупал?»
Как ни слабо знал Ковригин преступный мир, но облик матерого уголовника (а именно такими ему показались грабившие его дом бандиты) не вязался с обликом заядлого рыбака, способного рано встать, прошагать километров пять по дебрям под холодным, пронизывающим, моросящим дождем, потом сидеть не шелохнувшись, выжидать, пока клюнет… Нет, это слишком созерцательное времяпрепровождение не вязалось с бритоголовым угрюмым хамлом с психопатическими нотками в голосе.
«Что бандит может покупать в „Охотнике-рыболове“? — думал свое Ковригин. — Ну, ружье, патроны к нему, газовый пистолет, нож, намордник для пса… Что ему еще в его ремесле пригодится? Ну, линь какой-нибудь, цепь… все… А простой рыбак, разве он это покупает? Он удилища высматривает, лески, крючки, блесны, поплавки… Вот интересно даже проверить!»
Ковригин остановился посреди дороги, пошарил в карманах, вытащил чек и смятую пачку от сигарет «Парламент». Взглянул на оранжевую нашлепку ценника на пачке — тридцать рублей, — затем пробежал глазами столбец цифр в правом нижнем углу товарного чека. Сердце его обдала горячая волна. Вот это да!
— Как же я сразу не подумал! — и злясь на себя, и радуясь неожиданной удаче, пробормотал Ковригин.
Вот она, стопроцентная привязка сигаретной пачки к чеку. Теперь на все сто ясно: чек и смятая пачка принадлежали одному лицу.
— Ай да Ковригин! — с гордостью, неизвестно к кому обращаясь, повторял Василий.
Стоимость пачки сигарет, пробитая на ценнике, совпадала с последней суммой, пробитой на чеке неизвестным кассиром. Судя по чеку, покупалось несколько покупок, а напоследок попросил пачку «Парламента»…
— Теперь не скажите, это не простое совпадение! — снова сам с собой заговорил довольный Ковригин. — Это все не просто так!
Ему до щекотки захотелось поделиться своими выводами с каким-нибудь авторитетным лицом. Ни жена, ни сосед Егор не в счет. С кем-то действительно знающим в этой области, кто бы по достоинству оценил ковригинскую смекалку и настойчивость…
Обычная недоверчивость, настороженность, привычка не выбалтывать все, что у тебя на уме, — все эти полезные крестьянские черты ковригинского характера исчезли под давлением мальчишеской бесшабашности.
— Ну, начальник, пора тебя удивить, — хмыкнул Ковригин, резко меняя маршрут.
В начале пятого, когда районное начальство уже начинает покидать уютные норы своих кабинетов, Ковригин поравнялся со зданием райотдела. По привычке резко повернувшись на девяносто градусов, Ковригин вспрыгнул на крыльцо и толкнул тяжелые двойные двери.
Войдя в холл, разгороженный крашеной металлической решеткой, увешанный стендами с образцами правильного оформления документов, Ковригин пробился через плотную очередь без пяти минут совершеннолетних крашеных девиц в коротких расклешенных брючках (последний писк райцентровской моды) и старающихся держаться очень независимо юнцов, стоящих в очереди к паспортистке. Спросил у дежурного сержанта, наклонившись к окошку в решетке:
— Ширяев на месте?
— Вы по какому вопросу? — ответил сержант.
— Ты, сынок, случайно не из Одессы? — отеческим тоном поинтересовался Ковригин.
— Нет, а что?
— В Одессе очень любят отвечать вопросом на вопрос, — ухмыльнулся Ковригин, довольный шуткой. — Черкани пропуск, мне с ним поговорить надо по делу.
— Паспорт, — сухо ответил сержант.
Через пару минут Ковригин оказался по ту сторону решетки. Оказавшись в сердце казенного учреждения, он с любопытством огляделся по сторонам и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж. В конце коридора, в темном тупике, лицом к стене стоял гипсовый бюст Ленина. Ковригин ему ухмыльнулся и подмигнул, вспомнив старый армейский стишок, который всегда приходил ему на память в связи с личностью вождя мирового пролетариата:
Разрубил березу на поленья
Он одним движением руки.
Мужики спросили: «Кто ты?» — «Ленин!»
Тут и охренели мужики.
Кабинет заместителя начальника райотдела выделялся среди остальных добротной, сверкающей лаком, широкой дверью, на левой половине которой сияла солидная гравированная табличка с именем и должностью владельца.
С майором Ширяевым, по местной кличке Шерифом (по слухам, сам же Ширяев ее себе и придумал), Василий Ковригин недавно встречался. Встреча эта носила характер частного визита, выражаясь языком дипломатического протокола, и оставила в душе Ковригина неясный осадок.
…Он с утра был дома, занимался ремонтом — при помощи электросверла, на котором закрепил щетку-насадку, соскабливал с потолка на кухне слой пожелтевшей побелки.
Работа эта, как известно, пыльная, шумная и грязная. Они с Еленой откладывали ее до лета, но теперь, после ограбления, решили: раз уж в доме все равно все стало вверх дном, не расставлять обратно все по местам, а навести настоящий порядок. Поэтому с утра в воздухе висела белая удушающая пыль, все полы покрывали слои газетных листов, а мебель, сдвинутая по углам, была укрыта старыми простынями и покрывалами. Елена, чтобы не дышать ядовитой пылью, ушла в баньку и устроила генеральную стирку.
И вот в разгар домашнего землетрясения у ворот их дома остановилась белоснежная, как платье новобрачной, машина, из нее вышел лысый полный мужик в замшевой куртке и, с любопытством поглядывая на ковригинские окна, направился через двор к крыльцу.
Оказалось, сам Шериф пожаловал, собственной персоной.
— Решил, наверное, посмотреть, что за кореш муровскому начальству объявился в нашем колхозе, — смеясь, говорил потом Василий.
Но в тот момент ему было не до смеха: такой важный чин пожаловал в дом, а тут, как назло, кавардак!
Ширяев постучал, вошел в сени, удивленно покрутил головой по сторонам. Увидел в кухне на стремянке белого, как в муке вывалянного, раздетого по пояс Ковригина, пошутил:
— Ничего себе пельмешек получился! — и не побрезговал поздороваться с хозяином за руку.
Расторопная Елена и в такой ситуации сумела выкрутиться. Быстренько провела гостя по газеткам в зал, где было чище, чем в других комнатах, на ходу сдернула с дивана присыпанный тонким слоем белой пыли чехол из простыней, усадила майора, достала из буфета бутылку коньяку, коробку шоколадных конфет, хрустальные рюмки. Пока Василий поспешно мылся, Елена уговорила гостя выпить и закусить, а когда муж вошел — поспешно скрылась за дверью и появилась через минуту в платье, с подправленной прической, с тарелками с горячей закуской в руках — диво, когда только успела…
Ширяев у них долго не засиделся. Задал еще пару вопросов про ограбление, как, да что, да во сколько произошло… В общем, все то, о чем Ковригин уже и ему рассказывал, и раза три повторил приезжавшему сюда следователю. Майор, следом за хозяевами пройдясь по всему дому, кивал, вникал, слушал, сокрушенно качал головой:
— Совсем обнаглели, отморозки… Ну ничего, Василий, твое дело под моим личным контролем. Найдем мы этих гнид, не волнуйся.
И все— таки Ковригину казалось, что майор чем-то остался недоволен. Что-то во взгляде Шерифа, холодном, отчужденном, не давало поверить не только в исполнимость его обещаний (это уж как повезет, найдут — не найдут), но даже в искренность его сочувственных слов.
Выпив и закусив, но весьма умеренно, по-деловому, Ширяев поднялся. Крепко пожал на прощание руку Ковригина, похвалил хозяйку, особенно ее фирменные помидорчики в желатиновом маринаде с чесноком:
— Объедение! Никогда таких маринадов не пробовал! Царские! Моя старуха такого не приготовит! — и стал прощаться.
