— Что, что? — спросил Джексон.
— Это означает — как бы вам сказать... эликировать — это очень просто, хотя, быть может, закон на это смотрит иначе. Скорбадизирование — один из видов эликации, и то же самое — гарирование мунрава. Некоторые говорят, что когда мы дрорсически дышим вечерним субисом, мы фактически эликируем, Я лично считаю, что у них слишком богатое воображение.
— Давайте попробуем «машек» — предложил Джексон.
— Непременно, — ответил Эрум с непристойным смехом. — Если б только было можно, a? — И он игриво ткнул Джексона в бок.
— Хм, да, — холодно произнес Джексон. — Быть может, вы мне объясните, что такое, собственно, «машка»?
— Конечно. В действительности такой вещи не существует, — ответил Эрум. — По крайней мере, в единственном числе. Говорить об одной мошке было бы логической ошибкой, понимаете?
— Поверю вам на слово. Тогда что такое машки?
— Ну, во-первых, это объект эликации, а во-вторых, это полуразмерные деревянные сандалии, которые служат для возбуждения эротических фантазий у религиозных фанатиков Кьютора.
— Это уже кое-что! — воскликнул Джексон.
— Только если это в вашем вкусе, — ответил Эрум с заметной холодностью.
— Я имел в виду — для понимания вопроса анкеты...
— Конечно, извините меня, — сказал Эрум, — но, видите ли, здесь спрашивается, эликировали ли вы когда-либо машек силически. А это уже совершенно другое дело.
— В самом деле?
— Конечно же! Это определение полностью меняет значение.
— Этого-то я и боялся, — сказал Джексон. — Я думаю, вы можете объяснить мне, что означает слово силически?
— Несомненно! — воскликнул Эрум. — Наш с вами разговор — с известной долей больного воображения — можно назвать силически построенным разговором.
— А, — произнес Джексон.
— Именно так, — сказал Эрум. — Силически — это образ действия, способ. Это слово означает: «духовно ведущий вперед путем случайной дружбы».
— В этом уже больше смысла, — сказал Джексон. — В таком случае когда силически эликируют машек?
— Я очень боюсь, что вы на ложном пути, — сказал Эрум. — Определение, которое я вам дал, верно только для описания разговора. А когда говорят о мошках — это нечто совершенно другое.
— А что оно значит в этом случае?
— Ну, оно означает — или, вернее, оно выражает случай продвинутой и усиленной эликации мошек, но с определенным нмогнетическим уклоном. Лично я считаю это выражение несколько неудачным.
— А как бы вы это сформулировали?
— Я бы так прямо и сказал, и к черту ложную стыдливость, — твердо заявил Эрум. — Я просто взял и сказал бы: «Данфиглирили ли вы когда-либо вок незаконным, аморальным или инсиртисным образом, с согласия брахниана или без такового? Если да, укажите время и причину. Если нет, сообщите мотивы и неугрис крис».
— Вот так бы вы это и сказали, да? — проговорил Джексон.
— Конечно, — с вызовом ответил Эрум. — Эти анкеты предназначены для взрослых, не так ли? Так почему же не взять и не назвать спиглер спиглер[4] своими спеями? Все когда-нибудь дансфигляряк вок, ну и что из этого? Ради Бога, это ведь ничьих чувств не оскорбляет. Я хочу сказать, что, в конце концов, это касается только самого человека и старой кривой деревяшки, поэтому кому какое до этого дело?!
— Деревяшки? — повторил Джексон.
— Да, деревяшки. Обыкновенной старой, грязной деревяшки. По крайней мере, так бы к ней и относились, если бы люди не вкладывали в это до нелепости много чувств.
— Что они делают с деревом? — быстро спросил Джексон.
— Делают? Да ничего особенного, если присмотреться. Но для наших так называемых интеллигентов религиозная атмосфера слишком много значит. По-моему, они не способны отделить простую исконную сущность — дерево — от того культурного волыпурнейсса, который окружает его на праздерхиссе, а также в некоторой степени и на ууисе.
— Интеллигенты — они все такие, — сказал Джексон. — Но вы-то можете отделить ее, и вы находите...
— Я не нахожу в этом ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Я в самом деле так думаю. Я хочу сказать, что если смотреть на вещи правильно, то собор — это всего лишь куча камней, а лес — скопление атомов. Почему же данный случай мы должны рассматривать по-другому? Я думаю, что на самом деле мошек, можно силически эликировать безо всякого дерева. Что вы на это скажете?
— Я поражен, — сказал Джексон.
— Поймите меня правильно! Я не утверждаю, что это легко, естественно или хотя бы верно! Ведь можно заменить его на кормную грейти, и все равно все получится! — Эрум замолчал и фыркнул от смеха. — Выглядеть вы будете глупо, но все равно у вас все получится.
— Очень интересно, — сказал Джексон.
— Боюсь, я несколько погорячился. — сказал Эрум, отирая пот со лба. — Я не очень громко говорил? Как вы думаете, мог меня кто-нибудь услышать?
— Конечно, нет. Все это было очень интересно. Сейчас я должен уйти, мистер Эрум, но завтра я вернусь, заполню анкету и куплю фабрику.
— Я придержу ее для вас. — Эрум поднялся и горячо пожал Джексону руку. — И еще я хочу вас поблагодарить. Нечасто удается поговорить так свободно и откровенно.
— Наша беседа была для меня очень поучительной, — сказал Джексон. Он вышел из кабинета Эрума и медленно зашагал к своему кораблю. Он был обеспокоен, огорчен и раздосадован. В здешнем языке все было почти совсем понятно, но это «почти» раздражало его. Как же это ему не удалось разобраться с этой силичесхой эликацией мошек!
— Ничего, — сказал он себе. — Джексон, малыш, сегодня вечером ты все выяснишь, а потом вернешься туда и мигом покончишь с их анкетами. Так что, парень, не лезь из-за этого в бутылку.
Он это выяснит. Он просто-таки должен это выяснить, потому что он должен стать владельцем какой-нибудь собственности.
В этом заключалась вторая половина его работы.
На Земле многое изменилось с тех скверных старых времен, когда можно было открыто вести захватнические войны. Как гласили учебники истории, в те далекие времена правитель мог ПРОСТО послать свои войска и захватить то, что хотел. И если кто-нибудь из его соотечественников набирался смелости спросить его, почему ему этого хочется, правитель мог приказать отрубить ему голову, бросить в темницу или завязать в мешок и кинуть в море. И при всем этом он даже вины за собой не чувствовал, потому что неизменно верил, что он прав, а они — нет.
Эта политика, суть которой определялась термином «d'toit de seigneur»[5], была одной из самых ярких черт «laissez-faire capitalism»[6], в атмосфере которого жиля древние.
Но с медленной сменой веков неумолимо происходили и культурные перемены. В мир пришла новая этика: медленно, но верно впитало в себя человечество понятия честности и справедливости. Правителей стали выбирать голосованием, и они должны были руководствоваться желаниями своих избирателей. Справедливость, милосердие и сострадание завоевали человеческие умы. Эти принципы сделали людей лучше, и все дальше в прошлое уходил звериный закон джунглей и звериная дикость, которые царили на Земле в те древние времена до реконструкции.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
