25 апреля 1919
Афины
СТРАНСТВИЯ
Ты много странствовал. Рассказ холодный твойя ныне слушаю не с завистью живой,а с чувством сложного, глухого сожаленья.Мне горько за тебя. Скитался долго ты;везде вокруг себя единой красотыразнообразные ты видел проявленья,и многих городов в записках путевыхтобой приведены бесцветные названья.Но ты не испытал тоски очарованья!На желтом мраморе святилищ вековых,на крыльях пестрых птиц, роскошных насекомыхузор ты примечал, не чуя Божества;стыдливой музыке наречий незнакомыхс улыбкой ты внимал, а выучил словаприветствий утренних, вечерних пожеланий;в пустынях, в городах иль ночью, на поляне,сияющей в лесу как озеро, о нет,не содрогался ты, внезапно потрясенныйсознаньем бытия… И через много летты возвращаешься, но смотришь изумленно,когда я говорю, что сладостно потомо странствиях мечтать, о прошлом золотом,и вдруг припоминать, в тревоге, в умиленьемучительном не то, что знать бы всякий мог,а мелочь дивную, оттенок, миг, намек, —звезду под деревом да песню в отдаленье.
14 февраля 1920
“Над землею стоит голубеющий пар…”
Над землею стоит голубеющий пар.Почки лип озарили аллею;и с нелепою песенкой первый комармне щекочет настойчиво шею…
И тоску по иной, сочно-черной весне —вдохновенное воспоминанье —ах, какую тоску! — пробуждает во мнекомариное это жужжанье…
20 февраля 1920
FООТВАLL[7]
Я видел, за тобой шел юноша, похожийна многих; знал я все: походку, трубку, смех.Да и таких, как ты, немало ведь, и что же, люблю по-разному их всех.
Вы проходили там, где дружественно-рьяноиграли мы, кружась под зимней синевой.Отрадная игра! Широкая поляна, пестрят рубашки; мяч живой
то мечется в ногах, как молния кривая,то — выстрела звучней — взвивается, и вотподпрыгиваю я, с размаху прерывая его стремительный полет.
Увидя мой удар, уверенно-умелый,спросила ты, следя вращающийся мяч:знаком ли он тебе — вон тот, в фуфайке белой, худой, лохматый, как скрипач.
Твой спутник отвечал, что, кажется, я родомиз дикой той страны, где каплет кровь на снег,и, трубку пососав, заметил мимоходом, что я — приятный человек.
И дальше вы пошли. Туманясь, удалилсятвой голос солнечный. Я видел, как твой другпоследовал, дымя, потом остановился и трубкой стукнул о каблук.
А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы,что вот один из тех беспечных игроковв молчанье, по ночам, творит, неторопливый,созвучья для иных веков.
26 февраля 1920
Кембридж
“Безвозвратная, вечно-родная…”
Безвозвратная, вечно-родная,эти слезы, чуть слышно звенящие,проливал я, тебя вспоминая.Поглядел я на звезды, горящие,как высокие скорбные мысли,и лучи удлинялись колючие,ослепили меня и повислина ресницах жемчужины жгучие.
О, стекайте по тайным морщинам,слезы яркие, слезы тяжелые!Над минувшим, над счастьем единымразгорайтесь, лучи невеселые…Все ушло, все дороги смешались,разлюбил я напевы искусные…Только звезды у сердца остались,только звезды, большие и грустные…
4 марта 1920
ДВИЖЕНЬЕ
Искусственное тел передвиженье —вот разума древнейшая любовь,и в этом жадно ищет отраженьяпод кожею кружащаяся кровь.
Чу! По мосту над бешеною безднойчудовище с зарницей на хребтекак бы грозой неистово-железнойпроносится в гремящей темноте.
И, чуя, как добычу, берег дальний,стоокие, по морокам морейплывут и плещут музыкою бальнойчертоги исполинских кораблей.
Наклон, оправданное вычисленьеда четкий повторяющийся взрыв —и вот оно, Дедала сновиденье,взлетает, крылья струнные раскрыв.
1918
Крым
ТЕЛЕГРАФНЫЕ СТОЛБЫ
Столбов однообразных придорожныхфарфоровые бубенцы и шестьгудящих струн… Скользит за вестью весть —шум голосов бесчисленных, тревожныхи жалобных скользит из края в край.
И ты — на бледной полосе дороги,ты, странник загорелый, босоногий,замедли шаг и с ветром замирай,внимая проплывающему пенью.
Гудит, гудит уныние равнин,и каждый столб ложится длинной тенью, и путь далек, и ты один…
11 марта 1920
КАШТАНЫ
Цветущие каштаны, словно храмыоткрытые, сияют вдоль реки.Их красоту задуют ветеркизадорные, но в этот вечер — самыйвесенний из весенних вечеров —они чудесней всех твоих даров,незримый Зодчий! Кто-то тихо, чистов цветах звенит (кто, ангел или дрозд?),и тени изумрудные слоистойлиствы и грозди розовые звездв воде отражены. Я здесь, упрямый,юродивый, у паперти стоюи чуда жду, и видят грусть моюкаштаны, восхитительные храмы…
20 мая 1920
Кембридж
“Люблю в струящейся дремоте…”
Люблю в струящейся дремотесливаться с вечером, когдавы смутно в памяти поете,о, потонувшие года!
Люблю я тайные кочевья…Целую умерших, во сне.Колосья, девушки, деревья —навстречу тянутся ко мне.
Еще не дышит вдохновенье,а мир обычного затих:то неподвижное мгновенье —уже не боль, еще не стих.
И полумысли, полузвукивплывают в дымчатый мой сон,белея в сумерках, как рукинедорисованных Мадонн…
“Твоих одежд воздушных я коснулся…”
(Отрывок)Твоих одежд воздушных я коснулся,и мелкие посыпались цветыиз облака благоуханной ткани.Стояли мы на белых ступенях,в полдневный час, у моря, и на юге,сверкая, колебались корабли.Спросила ты: что на земле прекраснейтемно-лиловых лепестков фиалок,разбросанных по мрамору? Твоиглаза, твои покорные глаза,я отвечал. Потом мы побреливдоль берега, ладонями блуждаяпо краю бледно-каменной ограды.Синела даль. Ты слабо улыбалась,любуясь парусами кораблей,как будто вырезанными из солнца.
29 мая 1920
РОМАНС
И на берег весенний пришли мы назадсквозь туман исступленных растений.По сырому песку перед нами скользятнаши узкие черные тени.
Ты о прошлом твердишь, о разбитой волне,а над морем, над золотоглазым,кипарисы на склонах струятся к луне,и внимаю я райским рассказам.
Отражаясь в воде, колокольчики звезднепонятно звенят, а над моремповисает горящий, змеящийся мост,и как дети о прошлом мы спорим.
Вспоминаем порывы разбрызганных дней.Это больно, и это не нужно…Мы идем, и следы наших голых ступнейнаполняются влагой жемчужной.
8 июня 1920
