Мог ли Господь продиктовать Моисею однодневку, элементарный текст, доступный пониманию невежественного кочевника? Нет, не мог.
Мог ли Господь продиктовать Моисею текст, столь глубокомысленный, что его смогут понять лишь через океан времени цивилизованные потомки тех кочевников? Опять же нет. Но как тогда должно было поступить наделенное высшим разумом Божество, чтобы один и тот же текст был доступен самому примитивному уму и вместе с тем необъятно содержателен?
К счастью для дедушки Иосифа, ответить на этот вопрос оказалось под силу уже мудрецам древности, жившим на скрещении всех трех древнейших магистралей культуры — африканской, азиатской, европейской.
К тому времени цивилизация Нильской долины насчитывала не менее восьми тысячелетий, Месопотамии — не менее трех-четырех, немалый опыт был накоплен жителями Крита и Микен, других городов европейского Средиземноморья. Пирамиды, зиккураты, лабиринты, величественные храмы, украшенные скульптурами и художественными росписями, кроме своего прямого культового назначения служили еще и хранилищами ценнейшей информации о важнейших свойствах пространства и времени, движении небесных светил, связанных с ним явлений земной природы, информации, скрытой в пропорциях и деталях этих сооружений, рассчитанных их создателями на века. Это была красноречивая подсказка тем, кто стремился проникнуть в глубочайший смысл преданий — устных и письменных.
Более или менее конкретное представление о ходе мыслей иудейских мудрецов — искателей Божественных истин, а вслед за ними и моего воложинского прадеда можно почерпнуть в трудах современных каббалистов. Вот, к примеру, некоторые рассуждения Исраиля Меира Лау — главного раввина Тель-Авива, столицы Израиля: «Первым в истории младенцем, которого обрезали на восьмой день после рождения, был Ицхак. А об отце его Аврагаме сказано в Торе: “И устроил Аврагам великий пир в день отнятия (гигамель) Ицхака от груди”. Слово “гигамель” можно разделить на две части: гаг и маль. Гиматрия первого из них — восемь, а слово маль означает — обрезал. Это намек на то, что Ицхак был обрезан на восьмой день своей жизни».
«Гиматрия» это искаженное греческое слово «геометрия». Но если у греков оно означало измерение земли, то у евреев — измерение слов и текстов. Каждая буква одновременно означала и цифру.
Другое рассуждение ребе Лау: «Зажжение свечей в честь жениха и невесты вносит гармонию в жизнь молодой пары. Каким образом? В организме жениха 248 органов, невесты — 252. Гиматрия слова «свеча» — 250, то самое число, которое находится между числами 248 и 252. Так что зажжение свеч выражает стремление к единству, к тому, чтобы найти золотую середину между женихом и невестой».
Свой труд «Практика иудаизма в свете устной Торы» Исраиль Меир Лау издал на исторической родине евреев примерно через сто лет после того, как туда прибыл из Российской империи на постоянное жительство дедушка Иосиф. Да, под конец своей долгой и, как считал он сам и все другие воложинские хасиды, весьма плодотворной жизни мой прадед распрощался со своим местечком и уехал в Палестину. Он очень уговаривал уехать вместе с ним свою любимую внучку — мою маму, особенно упирая на тот факт, что там растут апельсины и финики. Но мама, которой было тогда двенадцать лет, мечтала не столько об апельсинах и финиках, сколько о других плодах — плодах науки, и не о далекой земле Израиля, а об украинском городе Никополе, где ее старшая сестра Дина училась в коммерческом училище, в котором хотела учиться и мама. Не потому, что она так уж стремилась стать бухгалтером, а потому, что в гимназию — парадный вход в университет — еврейке в те годы путь был заказан, а золотая медаль коммерческого училища давала право на поступление на математическое отделение университета. Отказаться от этого шанса войти в мир науки мама не могла.
Дедушка Иосиф любил свою младшую внучку не за красивые глаза, впрочем, действительно красивые, в точности такие, как у самого дедушки Иосифа. Он чувствовал в ней родственную душу, жаждущую познать таинства мира. Только, в отличие от дедушки Иосифа, рожденная в канун нового, двадцатого, века, мама не могла уже верить, что ключ к тем таинствам находится в ветхозаветных преданиях.
Никель
Смотрю на лежащую у меня на ладони пятицентовую монетку. Для всех окружающих это просто пятицентовая монетка, а для меня — целый роман.
В Америке ее называют nickel. А сходным словом — nickname обозначают кличку, псевдоним. В одной из многочисленных анкет, которые мне пришлось заполнять в Канаде, после пункта «name» значился пункт «nickname». Видимо, заокеанским иммиграционным властям часто приходится иметь дело с уголовниками. «Name» — Иваньков, «nickname» — Япончик.
Но что общего между кличкой и монетой? Почему и там, и там затесался какой-то «nick»? И кто он такой, этот «Коля»?
В определенном смысле пятицентовик дважды родственник доллара.
Во-первых, и то, и то — деньги. Во-вторых, они родня по именам. «Доллар» это испорченное «талер», талер же получил свое имя от города Иоахимсталь — в Богемии, ныне Яхимова, в чешских Рудных горах. Кстати, того же происхождения и русский ефимок — серебряная монета, имевшая хождение в Московии. В Средние века в Иоахимовой долине находился крупнейший в Европе центр горнорудной и металлургической промышленности, главной продукцией которого были серебро и свинец. А еще время от времени иоахимстальским рудокопам попадались какие-то словно заколдованные камни, с виду похожие на свинцовую и серебряную руду, но из которых не удавалось выплавить никакого металла.
Видимо, считал средневековый рудознатец, над ними хорошо потрудились зловредные хозяева Рудных гор — горные гномы. Одни такие камни получили название «вольфрам» — волчья пена. Другие — по имени самых изощренных горных духов кобольдов — «кобальт». Третьи — по имени гнома Ника — «никель».
Расколдовать их удалось только в XVIII столетии. Полученные из них металлы обладали ценнейшими свойствами. Никель, например, практически не ржавел. И когда его добавляли к другим металлам, к меди, например, полученный сплав тоже не ржавел. Первый такой сплав назвали «нейзильбером» — новым серебром, из него стали делать столовые приборы, портсигары, цепочки, по своей красоте ничуть не уступавшие серебряным. Теперь их называют мельхиоровыми.
Через некоторое время тонким слоем никеля научились покрывать изделия из железа, меди, бронзы, тоже для красоты, но главное — для защиты от коррозии.
А когда возникла реактивная авиация, никель стал и вовсе незаменимым — из его сплава с кобальтом и молибденом изготовляют лопатки газовых турбин, сохраняющие работоспособность при таких высочайших напряжениях и температурах, при которых деформируется и разрушается самая прочная сталь.
В молодости, когда я около года проработал на авиационном заводе, я занимался тем, что испытывал такие лопатки «на текучесть». Брал лопатку, помещал ее в растягивающее устройство, находившееся в электрической печи, и включал ток. Если в течение двух суток лопатка не изменяла своих размеров, которые контролировались стерженьками из тугоплавкого кварца, то она считалась пригодной для работы в турбине.
Это занятие еще больше сроднило меня с никелем, который впервые заинтересовал меня еще в детстве, когда мама однажды, вернувшись из командировки на Урал, привезла с собой подаренный ей орскими металлургами никелевый кирпичик, отлитый из первой партии этого металла, полученного в СССР. Меня поразил и сам впервые увиденный мною металлический кирпичик, и оттиснутая на его поверхности надпись «Никель. Орск. 1 мая 1934», и более всего его цвет — светло-серебристый, с каким-то телесным, теплым отливом. Я уже знал тогда, что в Менделеевской таблице никель соседствует с медью, и решил, что именно от своей соседки он приобрел этот очаровавший меня оттенок.
А маме никелевый кирпичик был подарен не просто так. Мама возглавляла маленький научный коллектив, создавший лабораторную технологию получения никеля из орско-халиловских руд, которая затем была перенесена в заводские цеха. По горячим следам этих работ мама написала первую в стране монографию, посвященную свойствам и методам получения двух родственных металлов — никеля и кобальта. А еще через несколько лет, когда началась Великая Отечественная война, помогла наладить их производство в легендарном заполярном гиганте — Норильске.
Гляжу на лежащую у меня на ладони пятицентовую монетку, а вижу то сказочных гномов из диснеевской «Белоснежки», то похожую на детский совочек для песка газотурбинную лопатку, то серебристый кирпичик в маминых руках, то мамино лицо, каким оно было тогда — молодое-молодое.
Идет в школу Вася
Если бы Господь подарил мне вторую жизнь, то я употребил бы ее на исследование двух предметов, более всего меня интересовавших всю мою жизнь, но в силу житейских обстоятельств не ставших объектами моей профессиональной деятельности: истории и языка.
