Читаем без скачивания Падай, ты убит! - Виктор Пронин

Освещенные зимним солнцем, удивительно похожие друг на дружку, хотя одна из них была матерью, а другая дочкой, старушки стояли на открытой террасе по колено в снегу и ждали, когда Валя скажет, что приехала зря, что жить здесь невозможно, и они согласятся с ней.

— Ну что, плох дом? — не выдержали старушки, когда Валя вышла из сеней. И сами себе ответили: — Плох, ох, плох... Без хозяина стоит, уж который год без хозяина...

— Да нет, ничего дом, жить можно, — осторожно произнесла Валя, боясь вспугнуть обменщиц.

— Можно, — закивали старушки. — Можно жить.

— Меняемся?

— Отчего же не поменяться, коли душа просит...

— Подаем документы?

— А как же, без этого нельзя, — оживились старушки. — Дом-то хорош, хорош еще дом... Жить бы да жить.

Не будем описывать, сколько крови, нервов, денег стоил обмен Шихиным, старушкам, московской мамаше — она прямо-таки трепетала от дурных предчувствий. Приметы витали и вокруг Шихиных, вокруг старушек, все страшно боялись, причем боялись не кого-то определенного, с фамилией и должностью, боялись вообще, как все мы боимся, привыкнув к опасностям, приходящим с самой неожиданной стороны, к препонам, возникающим там, где никто их не ждет, к тому, что в наших деяниях вдруг обнаруживается злонамеренность, хотя с раннего детства нас приучили быть примерными и послушными. Многочисленным начальникам ужас как не хотелось этого обмена. Они видели в нем угрозу своему существованию, потакание чуждым взглядам и даже опасность для государственного устройства. Но обмен все-таки состоялся. Государство вроде уцелело, начальники усидели в своих кабинетах, Шихины получили право на избу, старушкам вручили ордер в теплую комнату на Остоженке, одинокая мамаша устремилась на юг, на девятый этаж, и теперь каждый день вместе с сыном посещает драматический театр, ресторан «Поплавок», участвует в психологических опытах в парке имени Чкалова.

Заказали контейнер. Первый раз в жизни. Как порядочные.

Пришла машина с красным сундуком в кузове. Это и был контейнер. Водитель — тощий, лысоватый парень, вышел из кабины, пнул шину, плюнул в сторону, посмотрел в небо, раскрыл кованые ворота сундука и сказал:

— Грузите. А то мне некогда.

Почему-то торопясь и раздражаясь, в контейнер запихнули все тряпье, оставшееся от прежней жизни, — раскладушки, книги, подшивку «Моложавого флагоносца» с фельетоном «Питекантропы», чемодан с игрушками, холодильник, он и сейчас, двадцать лет спустя, исправно служит Шихиным, забросили в контейнер несколько досок, подобранных у мусорных ящиков, — пригодятся. В мешок сложили шторы, занавески, скатерти, следом пошли коробка с тарелками, обувь, которую еще можно было починить, но сундук оставался оскорбительно пуст.

— Да! — крякнул водитель, — на фига вы контейнер заказывали? В двух авоськах все бы и перевезли.

— А холодильник? — спросил Шихин, пытаясь восстановить уважение к себе.

— Холодильник можно багажом. Вместе с вами одним поездом приехал бы. А так три месяца ждать будете. Тоже еще... хозяин! — водитель захлопнул железные ворота сундука, продел в петли проволоку, нацепил свинцовую пломбу, пнул шину, плюнул в сторону, посмотрел в небо и уехал. И в том, как пустовато болтался и раскачивался контейнер, как прыгала на выбоинах машина, и даже в том, что водитель выехал со двора на дорогу, не дожидаясь зеленого света светофора, было что-то унизительное, словно насмешливый укор нищете.

Шихин посмотрел вслед грузовику, недовольно прошел за ним несколько шагов, оглянулся. Вокруг валялись обрывки газет, выпавший из какого-то узла носок, колесо от детской машины, шариковая тридцатикопеечная ручка. Он поднял ее, убедился в пригодности и сунул в карман. Из окон на Шихина смотрели отрешенные старушечьи лица. Какое-никакое, а событие, жильцы уезжают. Кто-то новый приедет. Очень интересно. На неделю разговоров.

Шихин поднялся в квартиру, вышел на балкон. Из мокрого, подтекающего снега торчали горлышки бутылок, лыжные палки, мятые ведра. Да, обмен не дается легко, над городом уже гудела весна. Шихин увидел влажное небо, слабое солнце в разрывах туч, блики на железных крышах домов. С севера на них еще лежал тяжелый снег, а с южной стороны крыши успели просохнуть и у нагретых солнцем кирпичных труб неподвижно сидели коты, истосковавшиеся по теплу, по весне, но любви. Машины неслись, разбрызгивая лужи, прохожие жались к домам, на соседнем пустыре предавалась бесстыдству разношерстная собачья свадьба. Дети, оставив свои игры, смотрели на нее с каким-то оторопелым испугом. Заводы в этот день были серыми, и серый дым поднимался над их корпусами.

Продрогнув, Шихин вошел в квартиру, не снимая пальто, прошелся по комнате. Поддал жестяную банку, картонную коробку, сношенный туфель. Катя в обвисших колготах и в великоватом платье рылась в мусоре, пытаясь спасти свои разоренные сокровища — пуговицы, бусинки, обрывки цепочек, бантики для кукол, шнурки от ботинок. Не увидев стула, Шихин сел на иол, прижался спиной к батарее и закрыл глаза.

Страдал Шихин? Возможно.

Вспоминал? Конечно, вспоминал. И перед его мысленным взором...

Нет, не будем. Все мы прошли через подобное и можем хорошо себе представить его состояние. Если кто-то очень задушевный подойдет к нему и спросит: «Чего тебе, Митя, сейчас хочется больше всего?» «Водки, — не задумываясь ответит он, — граммов сто семьдесят — сто восемьдесят». И возникни в эту минуту на подоконнике тонкий стакан с водкой — он ее выпьет. И останется сидеть у батареи, ожидая, когда придет расслабленность и легкое пренебрежение к дальнейшей собственной судьбе.

— Ты чего? — спросила Катя, подходя к Шихину. — Тебе, наверное, грустно?

— Маленько есть...

— Хочешь, я подарю тебе бусинку? — она протянула на ладошке красный пластмассовый шарик.

Шихин взял бусинку, внимательно осмотрел ее со всех сторон и положил в карман.

— Спасибо. Очень хорошая бусинка. У меня никогда такой не было.

— Смотри не потеряй!

— Что ты! Упаси Боже!

— Тебе уже не грустно?

— Нет, теперь все в порядке.

— А то я могу тебе еще что-нибудь подарить. — Катя сунула руку в карман, долго шарила там, что-то вынимала, опять прятала, а Шихин смотрел на нее и будто впервые видел перекошенные, исцарапанные очки, застиранное платье, стоптанные тапочки, у которых он сам срезал носки, чтобы они не были тесны, и теперь пальцы у Кати торчали не только из колгот, но и из тапочек. «Ничего, — подумал Шихин, — в одинцовском саду она и босиком сможет бегать».

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Катя.

— А как я смотрю?

— Будто первый раз увидел и не знаешь, кто я такая.

— Нет, что ты... Я просто... любуюсь.

— А если уйду, ты опять будешь грустить?

— С такой бусинкой разве можно!

— Почему ты не смеешься?

— Ха-ха-ха!

— Разве так смеются...

— А как смеются?

— Весело.

— Ну, покажи как, — попросил Шихин.

— Нет, — Катя покачала головой. — Сейчас не получится. У меня сейчас нет никакого смеха. И вчера не было. У меня, наверно, уже целый месяц нет смеха.

— Подумаешь — месяц! У меня, кажется, вообще нет смеха. Хочешь, я подарю тебе одну вещь? — Шихин вынул из кармана подобранную на улице ручку.

— А она пишет?

— Конечно. Стал бы я тебе се дарить, если бы она не писала... Вот смотри, — подняв с пола клочок бумаги, он нарисовал на нем рожицу и протянул Кате вместе с ручкой.

— Спасибо, — сказала она. — Только ты все равно не развеселился.

— Ничего, я исправлюсь, — заверил Шихин. — Вот увидишь. Ты меня даже не узнаешь — я буду хохотать, вертеться на одной ноге и выкрикивать глупые слова.

— Тебя накажут, — сказала Катя. — Так нельзя. Ты уже большой.

— Кто накажет?! — вдруг закричал Шихин. — Кто?

— Кто-нибудь накажет, — и Катя отправилась на кухню. Шихин слышал, как она рассказывала Вале, что папа грустит, но она его вылечила, подарила бусинку и он немного повеселел. Та почти не слушала ее, торопясь наварить картошки, стушить капусты, нарезать огурцов — приготовить стол. Скоро должны были подойти друзья.

Прижавшись спиной к теплой батарее, Шихин осматривал квартиру и впервые поражался ее убогости, безуспешным своим попыткам придать жилью хоть сколько-нибудь пристойный вид. Они с Валей красили стены, передвигали мебель, вешали занавески, но только теперь Шихин понял, что ничего не добились. В стенах торчали гвозди, на которых еще вчера висели фотографии, календари, рисунки, остался светлый прямоугольник детской кроватки, овал от керамической тарелки. Теперь, когда вынесли стулья, стол, диван, обнаружились елочные иголки, осыпавшиеся еще в январе, угол, залитый чернилами, нашлась даже черная ладья, которую Шихин безуспешно искал несколько лет. Окно без штор казалось неестественно большим, и слабое солнце высветило самые дальние, заветные углы жилища, заполненные каким-то дешевым мусором. И Шихин казался себе таким же ненужным и выброшенным, как эти клочки бумаги, сломанные игрушки, осколки новогодних шаров. Он переводил взгляд с одного предмета на другой, не торопясь расставаться со своими невеселыми мыслями.