Во-первых, что такое душа? Если это некоторая метафора, позволяющая объяснить человеческую активность, особенности переживаний, мышления и т. д., то она не может быть объектом психологии, оказываясь лишь понятием, облегчающим наши рассуждения. Во-вторых, существует ли душа как реальность? Ведь лишь признание ее объективности может сделать ее объектом науки. Утвердительно ответить на этот вопрос невозможно. Существование души несомненно для одних и условно для других. Скажем так: если душа существует, то непосредственно ее увидеть, измерить, потрогать невозможно; невозможно и провести эксперименты с ней. В этом – одна из специфических особенностей психологии как науки, входящей в состав гуманитарных наук.
Если слово «душа» заменить словом «психика», имея в виду особую форму отражения мира, то положение в этом случае существенно не изменится: психика тоже «ускользает» от непосредственного исследования, как и душа, и доказать ее существование, как самостоятельной реальности, так же сложно. Если же подойти к психологии иначе, скажем, оценить ее как неорганическую или органическую природу, общество, мышление, то всё же оказывается, что без обсуждения того, что такое «душа» или «психика», ответ невозможен, так как необходимо иметь критерий «одушевленности».
При таком подходе получается, что у психологии нет объекта или же объект предельно не определен. Но с этим невозможно согласиться потому, что в нас живут образы, чувства, переживания, что есть некоторая особенная реальность, отличная от той, которую мы воспринимаем как внешнюю.
В связи с этим можно воспользоваться образом академика А.В. Петровского, который заявлял, что есть солнце и есть моя мысль о солнце; есть переживание радости при появлении солнца, да и то, как я вижу солнце – образ солнца во мне – это ведь само солнце, а не нечто особенное. Если я человек – то есть мое представление о самом себе, мое отношение к самому себе.
В человеке живут желания, чувства, эмоции, побуждающие его к деятельности; он может представить себе то, что никогда не видел; может вспомнить то, что давно уже исчезло из его жизни. Иными словами, есть мир, в том числе и другие люди, и есть то, как этот мир живет в человеке и в других людях – в образах, мыслях, отношениях, т. е. мир психических явлений, субъективная реальность. А поскольку существует субъективная реальность, то можно попытаться понять, что она собой представляет, как возникает, развивается, умирает, в чем проявляется, что определяет ее существование и как это происходит. Субъективная реальность у каждого своя. Если же предположить, что она формируется по единым основным принципам, то можно постараться обнаружить, т. е. открыть закономерности, которым следует ее развитие и существование.
Может, для анализа этой реальности достаточно заглянуть в самого себя? Одно время психологи так и делали, пытаясь понять психические явления через специально организованное самонаблюдение и отчеты о его результатах. Однако, наблюдая, оценить можно лишь то, что осознается. В то же время было показано, что в нас живет и неосознанное – установки, скрытые желания, привычки, стереотипы, которые могут «прятаться» за тем, что мы воспринимаем в себе как очевидное, искажать нашу оценку, заставлять нас бессознательно избегать осознания определенных переживаний, забывать события и т. д. Кроме того, при таком подходе противопоставляются внутренние и внешние миры, что также проблематично. Из отмеченного следует, что в самонаблюдении психика проявляется лишь с определенной стороны, искаженно и фрагментарно.
Особенностью психологической науки является и то, что рассматривая психику как объект размышлений, она не может сделать ее объектом непосредственного исследования; ей приходится искать для этого другие объекты, чтобы через их анализ делать выводы о психике как таковой. Выбор объекта-посредника зависит от того, что считается главным, определяющим психическую жизнь, т. е. того объяснительного принципа, который предлагается той или иной научной школой.
В центре гуманитарного познания появляется не вещь, а человек, его отношения с подобным себе. По мнению М.М. Бахтина, познание вещи и познание личности представляют собой два предела. Вещь исчерпаема до конца односторонним актом познания субъекта. А личность, как познаваемое, требует не «точности» познания, а глубины «проникновения». Познание – проникновение всегда является двусторонним актом[8, с. 409].
Суть отношений познающего субъекта и субъекта познаваемого заключается в диалоге. Диалог же предполагает раскрытие не только значений, которые ситуативны, но и смыслов, которые даны в бесконечном многообразии контекстов и в динамике изменений, субъектов в ходе познания. Поэтому диалог исчерпаем, ибо подлинное понимание исторично и персонифицировано. Это обстоятельство и придает специфику критериям точности понимания в гуманитарном познании в отличие от естественно-научных критериев. Точность познания гуманитарного не в идентификации, а в преодолении «чуждости чужого без превращения его в чисто свое»[там же, с. 371], т. е. в определенной мере проникновенности, взаимной сопряженности познающего и познаваемого.
Необходимо подчеркнуть еще одно свойство гуманитарного познания, важного в понимании особенностей изучения психологической науки. Психологическое познание принципиально гетерогенно и предполагает не только научно-теоретическое, понятийно-знаковое, логическое мышление, в значительной степени формализуемое, но и мышление образное, художественное, наглядно-действенное, наконец, созерцание, основанное на символическом сознании и интерпретации символов, с помощью которых психолог проникает в области бессознательного.
Образ психологической науки в нашей стране долгие годы формировался таким образом, что в нем не находилось места для форм символического сознания, свойственных гуманитарной культуре. И только в последние десятилетия, когда психоанализ и аналитическая психология стали у нас доступными для изучения, в систему подготовки психологов начали проникать идеи необходимости символического сознания – способности интерпретировать и порождать символы, которые неразрывно связаны с эмоционально-чувственным опытом людей[73; 83].
По мнению философов, «символическое сознание … особая реальность внутреннего мира человека, где личностные интимные смыслы слиты с актуализировавшими их предметами, отношениями, ситуациями, или освещаются, определяя индивидуальное или коллективное мироотношение и миропонимание, далеко не всегда осознаваемое»[130; т. 2, с. 91].
Уже давно психоаналитики З. Фрейд, Э. Фромм, Ш. Лакан, К.Г. Юнг и другие выделяли независимо друг от друга перечень наиболее важных для психологов областей знания. Так, у Фрейда это – психиатрия, сексология, история цивилизаций, мифология, психология религии, история литературы и литературная критика. У Фромма это – драма, изобразительное искусство, поэзия, мифология; у Лакана – риторика (метод воздействия), диалектика (в аристотелевском техническом смысле), грамматика, поэтика (анализ всех жанров, включая юмор и анекдоты).
В приведенных перечнях можно заметить не только различия позиций трех психоаналитиков, но и поразительное сходство их поиска в культуре тех областей, где проявляется работа бессознательного, интуитивного либо не вполне осознаваемого опыта, которая находит свое воплощение в символах и работе не поддающегося рациональной логике символического сознания.
Таким образом, избежать дегуманизации человека, изучая научную психологию, возможно только при обращении к областям культуры, где человек предстает во всей полноте форм и методов, опосредующих понимание мира и себя самого.
Становящаяся универсальной, всеобщей по своей значимости, культура и есть цивилизация. В цивилизованности содержится универсальность значимости, способность и заимствование. Она выходит за рамки этнической и национальной специфики. То же самое происходит и с человеческой личностью. С развитием цивилизации она также становится общенациональной, теряя национальные и этнические особенности.
Мировая цивилизация порождает и общность организации экономики, норм права, бытовой культуры, и характерный сдвиг в нравственных ориентациях. От обособленных и замкнутых в себе нравственных кодексов, имеющих смысл для своего народа, своей касты, своего сословия, происходит переход к универсальным, всеобщим нравственным нормам и принципам. Завершением этого процесса генерализации в сфере нравственного духа можно считать сформированный И.Кантом категорический императив: «…поступай согласно такой максиме, которая в то же время сама может стать всеобщим законом»[52; т. 4(1), с. 279].
Очевидно, насколько трудно для индивидов, привыкших к жизненной игре, следовать двойным моральным стандартам, обеспечивающим личное или групповое возвышение за счет других, признать на практике категорический императив. Но он уже сформулирован как универсальная нравственная истина. Теперь ситуация такова, что нецивилизованное поведение оказывается просто безнравственным. Сегодня реальную угрозу для бытия самого человека представляет возникновение все более широких масс индивидов, которые знают только лишь внешние причины своего поведения. Таким индивидам принципы кажутся чем-то нереальным.
