«В Барселоне. Май, 1585 года.
Лиценциат[24] де Эскобар, коррехидор моей провинции Бискайя. Я отдал распоряжение большому количеству кораблей стоять наготове в гаванях Лиссабона и на реке Гвадалквивир в Севилье. Однако, на время прохождения службы, для вооружения солдат, пополнения запасов провианта и военного снаряжения требуется куда больше судов всех видов. С этой целью нужно отобрать лучшие корабли, руководствуясь вместимостью и другими полезными качествами. Посему я приказываю тебе, чтобы сразу по прибытии гонца, проявляя как можно больше притворства (дело сие до приведения его в исполнение не должно быть известно никому), ты задержал и арестовал (с превеликой осторожностью) все торговые суда, кои будут стоять у берега и в портах Бискайи, не делая никакого исключения для судов Голландии, Зеландии, Германии, Англии, иных восточных стран и прочих провинций, которые бунтуют против меня, за исключением торговых судов Франции, кои, будучи малотоннажными и маломощными, не подходят для службы. И, произведя сие задержание, ты должен особо позаботиться о том, чтобы привезенный оными судами товар, выгруженный весь или частично, можно было забрать, а защитное вооружение, военное снаряжение, такелаж, паруса и провиант можно было надежно хранить, а также о том, чтобы ни одно судно, ни один человек не могли бы улизнуть из твоих рук. Закончив оные дела, ты должен прислать ко мне нарочного с отчетом, в коем хочу зреть ясную и четкую декларацию о количестве задержанных тобой судов, откуда они, каждое по отдельности, которые из них принадлежат моим бунтовщикам, каковы их тоннаж и грузы, какова численность команды каждого из них и в каком количестве имеются у них защитное вооружение, пушки и военное снаряжение, такелаж и прочие необходимые вещи, дабы, обозрев их потом и выбрав то, что пригодно для службы, мы могли бы далее указать тебе, что ты должен делать. Пока же ты должен позаботиться о том, чтобы мой приказ был приведен в исполнение, а коли придут туда еще какие суда, ты должен также задерживать их и арестовывать, проявляя при этом такое усердие и прилежание, кои отвечают тому доверию, что я имею к тебе, в том, что ты сослужишь мне великую службу.
Филипп, король».
Когда Уайэтт перестал водить пером по бумаге, лежащей под раненой рукой, на полуют «Первоцвета» опустилась какая-то поразительно глубокая тишина. И в этой тишине с устрашающей очевидностью послышались звуки кипучей деятельности, развернувшейся на борту испанской военной галеры и других боевых кораблей.
Глаз Фостера с беспокойством скользил по ближайшим портам.
— И что же, по-вашему, друзья мои, имеет в виду этот коронованный иуда, когда пишет о снаряжении превеликой флотилии в Лиссабоне и на реке в Севилье? Против кого готовятся эти эскадры?
Уолтер Гудмен утверждал, что предстоящий удар не мог быть нацелен на Францию, ведь так заявлялось в самом письме, и тем более на Шотландию, остающуюся столь неистово верной своей королеве-католичке, все еще заключенной в замке Чартли.[25]
— Вряд ли замышляется и экспедиция в западное Средиземноморье против Турции, — заметил Уайэтт. — Разве не ясно как день, что этот удар будет направлен против владений королевы?
— Верно. Целью его должна быть Англия, — согласился Фостер. Затем, подстегнутый приказом: «Весла на воду», — донесшимся до его слуха с борта большой военной галеры, он живо добавил: — Теперь за работу. Генри, сооруди петлю на рее с латинским парусом и еще семь на рее грот-мачты.
Когда исполнили его команду, Фостер заставил коррехидора, легко узнаваемого по его седым волосам и длинной бороде, встать на транцевую доску кормы, где на его шее проворно приладили петлю. Таким же образом поставили и других пленников, рискованно покачивающихся теперь на поручнях барка.
Самому тупому офицеру на крепостных валах или на борту военных кораблей должно было стать совершенно ясно, что первые же враждебные действия с их стороны приведут всех восьмерых заложников к прощанию с жизнью. Последние в ужасе кричали, предупреждая своих соотечественников, чтобы они ничем не мешали «Первоцвету» уйти из гавани.
— Вытравить якорный канат, — бросил Фостер боцману. — Генри! Прикажи развернуть все паруса. Скоро поднимется береговой ветер.
Страдая от последствий пережитого во время схватки напряжения и острой боли, терзающей ему плечо, Уайэтт ощущал во всем теле мелкую дрожь. Однако, собравшись с силами, ответил:
— Да-да, Джон. Слава Богу, сейчас полный отлив. Он может вынести нас быстрее, чем ходят вон те каракки.
Уайэтт ни словом не обмолвился о той большой, выкрашенной в зеленую и золотую краску галере, направляющейся к выходу из гавани. Острый медный таран этого быстроходного судна взрезал воду, оставляя за кормой пенящийся след — настолько велика была его скорость.
Скоро стало очевидным, что угроза Джона Фостера без всяких колебаний повесить дона Франциско оказала сдерживающее действие, по крайней мере, на командующего берегового укрепленного форта Кастелло.
Фостер, взявшись сам за ручки штурвала, взглянул на своего пленника, качающегося с посеревшим от страха лицом на транцевой доске, и проревел:
— Я допускаю, что, похоже, ты действовал по вероломному приказу своего короля, посему обещаю, что тебя не повесят, если, конечно, твои форты и корабли оставят нас в покое. Так что молись своим идолам, чтоб они не пальнули в меня даже из пистолета.
«Первоцвет» выбрал якорь и пошел мимо больших каракк, но двигался он медленно, используя лишь силу отлива. Залатанный парус вяло хлопал, пытаясь поймать еще не набравший силу ветер.
Из гавани ритмично зазвучали удары гонга, размеряя удары весел для гребцов королевского военного судна. Испанские канониры собрались вокруг двух носовых орудий, а облаченные в доспехи фигуры стали стекаться на просторный полубак и на полуют галеры противника. Она ровным ходом шла к выходу из гавани, летели брызги, закипала пена вокруг ее двадцатипятифутовых весел, на каждое из которых налегало по три раба.
Чтобы забыть свою боль и разрядить напряженность момента, Уайэтт перебрался к куче захваченного оружия, наваленного на главный люк, и обнаружил ту самую испанскую шпагу с золотой рукояткой, которой нанесли ему рану и едва не отправили на тот свет. Вполне предназначенная для сражений, с эфесом, украшенным чистым красным золотом в форме грифона с большим изумрудом, зажатым в его челюстях, эта шпага отличалась необыкновенной красотой.
Сухой скрип и легкое шуршание паруса заставило всех моряков взглянуть на снасти: серовато-коричневый марсель вздулся и опал, затем натянулся опять и наконец наполнился ветром. Грянуло негромкое «ура», при всем при том, что этот начинающийся бриз не был еще достаточно крепким, чтобы развернуть на барке флаг Святого Георгия, на котором на бело-синем поле красовался алый горизонтальный латинский крест.
