Тогда, никакого обескровливания. Просто быстрый порез от уха до уха.
Но при этой мысли, ее рука начала трястись еще больше, зубы стучали от сострадания. Она сжала свою челюсть.
Черт возьми, что это? Паралич?
Она была так же неустойчива, только однажды, насколько она помнила, и тогда она тоже была с Михаилом. В первый раз, когда они занялись сексом, она яростно дрожала до, во время и долгое время после. Михаил пытался обнять ее покрепче, но это не помогало, потому что он тоже дрожал.
До той ночи она считала, что секс будет... ну, сексуальным. Вместо этого, секс был странным и страстным и ослепительно интимным. Они оба плакали. Она помнила, как смотрела вверх на ветки ивы над головой, пока он давил на нее изнутри - они были в Центральном парке - и листва мерцала серебром и дрожала в вечернем бризе. Казалось, что весь мир дрожал вместе с ними.
К счастью, так было только в первый раз, или она наложила бы на себя целибат на всю жизнь. И после того раза она никогда не дрожала. Не в кровати, не на поединках.
Она скрестила руки и боролась за то, чтобы обрести контроль над собой, но давно забытые воспоминания продолжали проходить через нее. В ту ночь, под ивами, Михаил целовал ее тысячу раз. Он ублажал ее так, как ее никогда не ублажали, ни до, ни после, и она любила его глупо, дико, как только может любить шестнадцатилетняя девчонка с взбесившимися гормонами.
Сейчас не время для мягкости, Алия.
Она размышляла о подростковой любви, сидя на самом опасном вампире в мире. Этот холодный, безжалостный Михаил не был тем Михаилом. Михаил, который был тогда под ивами, никогда бы не срезал пуговицы с ее блузки, и не стал бы бить ее головой об стену. Он был принцем, предъявившим права на невесту. Они оба знали, что у нее было два варианта: подчиниться его воле или убить его.
Практическая сторона ее натуры, рвалась вперед и предложила придушить его. Так она не рисковала забрызгать артериальной кровью глаза или рот.
Но удушение, было смертью воров. Принц не должен так умереть. Вопреки общественному мнению, у нее было несколько правил. Честь кое-что значила для нее: она не хотела казнить его, как преступника. Он был благороден, и когда то, давным-давно, они были друзьями.
Сверху, низкое небо освещалось самолетами и вертолетами, а не звездами. Это не дало ей подсказок или знамений. Снизу, движение на бульваре ревело, как река. Между ног, грудь Михаила поднималась и опускалась мерно, как у спящего.
Кончиком ножа она расстегнула заклепки на его рубашке и раздвинула ее. Его, когда - то, гладкий торс был испещрен шрамами. Заросшие пулевые отверстия. Глубокие раны. Следы от зубов. Она отлично могла читать шрамы. Как и она, он был воином.
Она вздохнули и вслух сказала:
- Это какая-то ошибка.
Он придет за ней опять. И после того, как она так его опозорила, его следующая атака и близко не будет джентльменской.
Но она могла побаловать себя немного. Ее рука обрела уверенность. Улыбаясь, она вырезала большую букву «А», с причудливым, завитым хвостом, на его груди, чтобы он знал, что она держала его жизнь в своих руках и помиловала его.
Вполне возможно, что он не проснется до рассвета. Но если так случится, значит на то воля Господня. Она подобрала его веревку и спрыгнула с крыши.
* * *
Звон ударил ему в уши. Он начинался и прекращался, начинался и прекращался, разрывая его голову. После, казалось нескольких часов пытки, он узнал звук своего телефона. Он вытащил его из кармана своего пальто и выключил его. Его глаза были покрыты коркой. Голова болела. Где он?
На улице.
Он вскочил на ноги. Резкое движение принесло с собой волну боли и в глазах помутнело. Он потряс головой, чтобы очистить ее, готовясь к ее следующему удару, и лишь потом понял, что ее нет.
Он упал на колени, благодарный за то, что остался жив. Поморщившись, он исследовал шишку на своем затылке, и провел рукой по опухшей челюсти. Он только потянул руку и его ребра заболели. Они наверняка были сломаны. Его рубашка развевалась на ветру. Он посмотрел вниз и обнаружил огромную букву А, вырезанную на его груди. Она была огромной, как его рука. Изумленный, он провел пальцем по ее контурам, пытаясь понять, что это значит. Она чесалась, но не болела. По сравнению с остальным ущербом, который она ему причинила, это было нежным поцелуем.
Почему она его не убила?
Его телефон снова зазвонил. И на этот раз он ответил. Грэгори.
- Ты жив?
Он не думал, что его голова болела бы так сильно, если бы он был мертв.
- Ты не вышел на связь. Ты заполучил ее?
Он обещал своим братьям, что будет связываться с Грэгори каждый день на рассвете. Михаил взглянул на небо. Который час? В Лос-Анджелесе никогда по-настоящему не темнело, особенно в пасмурную погоду. Низкие, грязноватые облака отражали свет фонарей, но он хорошо мог читать признаки того, что рассвет приближался.
- Нет. Я должен идти. Я отключаюсь.
- Что? Какого черта ты не позволил нам поехать с тобой? Где ты? Ты…
Михаил повесил трубку. Поглаживая свои ребра, он подошел к краю крыши и посмотрел вниз, вздрогнув при мысли о падении на землю. Вместо этого, он выбрал менее болезненный путь, перепрыгнув на следующую крышу. Эта имела дверной проем, означающий, что вниз можно будет спуститься по лестнице. Он сломал замок и проскользнул в кромешную тьму.
Внутри он прислонился к холодной, шлакобетонной стене и передохнул. Боль, окружающая темнота и приближение рассвета, напомнили ему то утро, после того, как Алия оставила его и Кортеблю бессмысленно избивал его – утро, о котором он запрещал себе думать на протяжении многих лет.
После поединка с Кортеблю - хотя назвать это поединком, было бы преувеличением - он приехал на велосипеде на пляж, онемевший от боли, униженный, и прежде всего чувствующий глубокое, холодное небытие, которое он ощутил в ее отсутствие. В слабом, предрассветном свете он вошел по колено в воду, готовый приветствовать восходящее солнце. Море смыло бы его пепел.
Отец нашел его за несколько минут до того, как солнце озарило горизонт. Михаил сопротивлялся ему, и отец бил его за это, загоняя его в мутный прибой, пока он не смог больше отбиваться, потом затащил его в семейный фургон, до того как они оба стали пеплом.
Они должны были прятаться в задней части фургона до заката. Сгорбленный в темноте, весь в соли и песке, с гноящимися ранами, Михаил пытался быть сильным. Но где-то, в течении этого бесконечного дня, он сломался под тяжестью своего гнева и позора и рыдал, как девчонка, позоря себя еще больше.
Его отец сказал немного, но то, что он сказал, закрепилось в нем. Оглядываясь назад, Михаил задавался вопросом, а не применил ли к нему отец немного принуждения. Но по какой бы то ни было причине, Михаил выбрался из фургона переродившимся. Он поклялся отцу, что будет жить если не для любви, то ради долга. И он больше никогда не плакал.
