Читаем без скачивания Фаворит. Американская легенда - Лаура Хилленбранд

Военный Реликт был типичным представителем потомков Военного Корабля{81}. Еще стригунком он продемонстрировал миру свой буйный нрав, когда затоптал конюха до смерти. Его тренер, Калтон Утц, отыскал ведущего жокея Томми Лютера, знаменитого своим бесстрашием и умением оставаться в седле даже самых неуправляемых животных. Тренер привез Лютера на тренировочную ферму, чтобы тот поработал с лошадью. Лютер пришел в ужас, когда увидел состояние лошади. «Конь, – вспоминал он, – абсолютно все делал неправильно». Лютер и Утц часами изводили лошадь бесконечными тренировками, пока не почувствовали, что он готов выйти на трек, никого при этом не убив. В Наррагансетт-парке на Род-Айленде они заявили лошадь на участие в забеге. Военный Реликт демонстрировал ангельское поведение. Он с первой секунды скачек захватил лидерство и не уступал его до самого финиша. «В следующий раз, когда он будет участвовать в забеге, поставь на него сотню, – сказал Лютер своей жене. – Это будет проще простого».

Хелен сделала так, как велел муж, а после, перепуганная, сидела на трибунах и молилась. Военный Реликт с первого мгновения возглавил забег и удерживал лидерство на всем протяжении трассы, так что выскочил на финишную прямую в гордом одиночестве. Лютер уже подумал, что выигрыш у него в кармане. Но Военный Реликт вел себя образцово ровно один с тремя четвертями забега, на большее его не хватило. Зрители кричали, подбадривая его с трибун, а он вдруг резко понесся в сторону внутреннего поля, сшиб ограждение и остановился как вкопанный. Лютер пробкой вылетел из седла и полетел прямо к бороне, которой ровняли покрытие трека после забега, лежавшей на внутреннем поле. Еще миг – и его тело пронзили бы ощетинившиеся острые зубья. Вовремя выставив вперед руки, Лютер ухватился за перекладину ограждения, прокрутился на ней, как заправский гимнаст, и благополучно приземлился на беговую дорожку. Распорядитель скачек Том Торп поспешил туда и недоверчиво уставился на невредимого жокея.

– Томми, – произнес он, – за тебя явно кто-то молился!

Да, молитва – это единственное, на что оставалось уповать, когда дело касалось потомков Военного Корабля. Морской Сухарь, тоже сын Военного Корабля, унаследовал темперамент печально известного Гастингса в самом чистом виде{82}. В течение трех лет он свечкой взвивался на дыбы в адской ярости и вымещал свою злобу на несчастных служащих ипподрома, которые должны были направлять его в стартовые ворота. Он терроризировал их без всякой пощады. Они откровенно боялись и ненавидели его. Морской Сухарь был настолько норовистым, что Джон Хирви, журналист, писавший о скачках, окрестил его «образцом непокорности». Фитцсиммонс усмирил сотни лошадей, но с Морским Сухарем он не справился. Каким-то чудом три раза ему удалось уговорить лошадь подчиниться правилам скачек. Своим необычным аллюром, при котором он как-то странно выталкивал переднюю ногу, Морской Сухарь реагировал на посыл всадника, набирал скорость, обгоняя лидеров забега в призовых скачках, и устанавливал рекорды скорости{83}. Но это были лишь отдельные победы тренера. В целом же войну выиграл Морской Сухарь. В 1931 году прямо у стартовых ворот он, так сказать, огласил собственную декларацию независимости. Когда прозвучал сигнал к началу забега, Морской Сухарь уперся всеми четырьмя копытами в землю и не сдвинулся с места. Фитцсиммонс погрузил его в прицеп и отправил к владелице.

К тому времени, когда Морской Сухарь попал на племенную ферму, его имя было покрыто позором. Ни у одного владельца кобыл не хватало глупости платить за то, чтобы случить свою питомицу с таким жеребцом. Бедная Глэдис Фиппс предлагала случать его бесплатно, но никто не откликнулся даже на такое предложение. Тогда она попросила знаменитый в Кентукки конезавод Клейборн-фарм, на котором содержались ее кобылы, выставить его для случки. Там ей отказали. Желая получить хоть какой-то доход на свои инвестиции, она перевезла жеребца в отдаленный уголок Кентукки, на конеферму Блю Грасс Хейтс, и поместила на уединенной леваде, скрытой от глаз за тутовыми деревьями. Потом послала несколько своих кобыл из Клейборн-фарм, чтобы случить с ним. Одной из этих кобыл была палевая лошадь с крупными коленками по кличке Взмах. С ней тоже когда-то работал Фитцсиммонс, но, поскольку она время от времени подворачивала ногу и не могла полноценно тренироваться, тренер решил, что скаковой лошади из нее не выйдет. Он отправил ее назад на конезавод, так ни разу и не выставив на скачки. Это была хорошо воспитанная, смирная лошадь, поэтому Фиппс и решила отправить ее к Морскому Сухарю вместе с двумя другими кобылами. Все три кобылы вернулись на Клейборн-фарм беременными. Фиппс скрестила пальцы на удачу, надеясь, что жеребята унаследуют прекрасные внешние данные, но не гнусный нрав своего родителя.

Она ошиблась. В конце 1934 года первые два годовалых отпрыска Морского Сухаря прибыли на ипподром Акведук в штате Нью-Йорк на попечение Фитцсиммонса. Сын Взмаха, Сухарь (его назвали почти так же, как и его отца), и другой однолетка, Грог, ни грамма не походили на своего отца. Ноа, конюх, принимавший роды в Клейборн-фарм, увидел это сразу, как только помог Сухарю появиться на свет. «Совсем коротышка», – заметил он{84}. Конюхи в Клейборн-фарм были так обескуражены внешностью жеребенка, что спрятали его в дальнем стойле, когда Фиппс приехала осмотреть своих новых питомцев. Его выхаживали целый год, но это не принесло особых результатов. «Сухарь был таким маленьким, – говорил Фитцсиммонс, – что можно было подумать, что это просто сопровождающая лошадь»{85}. Любопытно, но все отпрыски Морского Сухаря словно выкраивались по другим лекалам и были полной противоположностью родителю. Единственное, чем Сухарь походил на отца, – он так же резко выбрасывал вперед переднюю ногу при ходьбе. Эти странные на вид жеребята были угловатыми, неуклюжими и малорослыми. Кроме небольшой разницы в росте – Грог чуть ниже, – они были похожи как две капли воды. Если бы не таблички на дверцах денников, их было бы невозможно отличить. Должно быть, им нравилось видеть друг в друге свое зеркальное отражение, и на леваде Клейборн-фарм эти двое были просто неразлучны.

К счастью, яростный, бойцовский характер Морского Сухаря тоже никак не проявлялся в сыне. Сухарь был доволен жизнью, апатичен и медлителен. Больше всего он любил спать. Лошади обычно спят краткими промежутками в течение всего дня и ночи, примерно пятую часть суток они проводят в дреме. Из-за размеров и строения тела в лежачем положении у них затруднено дыхание и циркуляция крови, и, как все животные, которым трудно быстро встать на ноги, они инстинктивно не любят ложиться. В результате чаще всего лошади спят стоя. Это возможно благодаря строению связок, фиксирующих их суставы в разогнутом состоянии. В среднем лошадь, которая находится в конюшне, спит лежа не более пяти минут – обычно ночью{86}.

Сухарь был исключением из этого правила. Он мог завалиться набок и спать часами. Может быть, причина такой привычки крылась в том, что он не мог полностью выпрямлять колени, это мешало сухожилиям фиксировать ноги в разогнутом состоянии. К счастью, никаких негативных последствий эта привычка не приносила. И когда все лошади в конюшне поднимали шум, требуя, чтобы им дали завтрак, Сухарь спал до позднего утра, растянувшись на полу стойла. И спал так крепко, что конюхам приходилось прикладывать немало сил, чтобы заставить его встать{87}. Он вел себя так тихо, что однажды помощники Фитцсиммонса забыли о нем и, отправившись выпить пива, оставили на солнцепеке в фургоне для перевозки лошадей на весь день{88}. Спустя несколько часов они нашли его лежащим на боку и мирно спящим. Невозможно представить себе более спокойную и ленивую лошадь. Фитцсиммонс называл его большой собакой, самой ленивой лошадью, с которой он когда-либо работал. Единственное занятие, к которому Сухарь относился серьезно, помимо сна, была еда. Ел он постоянно, с большим энтузиазмом.

Сухарь мог быть вполне милым животным, но перспективы его карьеры выглядели довольно неясно. Конь был медлительным, как улитка. Он едва поспевал за партнерами по тренировкам, следуя за ними с легкомысленной неспешностью. И сколько над ним ни бились, улучшений не было. «Парни, которые им занимались, могли делать с ним все, что угодно, – вспоминал Фитцсиммонс, – все, только не заставлять бегать по утрам… Я даже думал, что он просто не может скакать»{89}.

Но со временем что-то в поведении Сухаря – возможно, отсутствие пота после тренировок или хитрый блеск в глазах, который свидетельствовал об уме и коварстве, – заставило Фитцсиммонса усомниться в правильности своих выводов. «Он был умным, как филин, – вспоминал позже Фитцсиммонс. – Слишком тихим, слишком смирным». Тренер стал подозревать, что конь может быть таким же непокорным, как и его отец, только гораздо хитрее. Его отец впадал в ярость, а Сухарь, казалось, забавлялся. «Он напоминал мне птицу, которая умеет петь, но не станет этого делать, пока ее не заставишь», – заметил как-то тренер{90}.