Читаем без скачивания Первомост - Павел Загребельный

- На каждый день и на каждый час знаю. И знаю молитву первейшую для таких, как вы.

- А ну-ка, покажи.

- Святой Николай, спаси нас на глубинах, спаси нас на мели.

- Лепо, но мало, - сказал Воевода. - Коротка сия молитва, а молитва должна быть длинной и хорошо сложенной. Святой далеко. Пока долетят слова к нему - растеряются. Много слов нужно.

- Так я же еще не завтракал, - возмутился Стрижак. - А ты задержал меня здесь, Воевода, голодного и бедного, да еще и вместо того, чтобы подать милостыню, требуешь от меня словес, как от разжиревшего попа.

- К мосту нашему прибрел, должен знать и честь, - напомнил Мостовик.

- Мост - не великий пост, можно и объехать. Да только за мой труд мздовоздаятельный надлежало бы покормить человека перехожего и дать ему хотя бы кружку пития какого...

- Покорми его, - махнул неожиданно для всех Воевода Штиму, - потом пускай Шморгайлик приведет во двор. Идите.

Снова зашевелил губами Мостовик, прикидываясь углубленным в молитву, а его люди, захваченные врасплох такой неожиданной милостью воеводской к ободранному проходимцу, молча двинулись из часовенки следом за Стрижаком, который выскочил первым, не ожидая лишних напоминаний и приглашений, и уже широко шагал огромными ногами по мокрому песку, направляясь к корчме.

Шморгайлик попытался было подсесть к Стрижаку во время трапезы и выспросить хотя бы малость, - он так и сяк подсовывался то под один локоть пришельца, то под другой, заглядывал в его худющую рожу и снизу и с боков, вздыхал, причмокивал губами, щерился в улыбке.

- А может, ты поп? - спрашивал Шморгайлик.

- Отстань, - отталкивал его локтем Стрижак.

- Либо же беглый монах?

- Изыди, слизь!

- Или княжий человек книжный, многоумный?

- Дать бы тебе в харю за твою назойливость!

- Или же лазутчик из чужой земли?

- О мракоумный земнородец! - разъярился Стрижак, но Шморгайлик вовремя пересел с одной скамьи на другую, однако же не прекращая расспросов, - не таким был этот человек, всего в жизни достиг лишь благодаря настырности и въедливости своей натуры, а тут, догадывался он, следует выведать как можно скорее все об этом проходимце, потому что он чем-то пришелся Воеводе по душе точно так же, как недавно понравился Мостовику Немой, но от того хоть вреда никакого не будет, потому что он безмолвен, а этот вишь как распустил язычище, того и смотри, никто не удержится возле Воеводы, всех прогонит, всех заменит.

- У нас так негоже, - не унимался Шморгайлик, - у нас неведомых гонят в три шеи, у нас о каждом все знают. До десятого колена обо всех, начиная с Воеводы. Он тоже не таится перед людьми. Он Воевода. А Штим корчмарь. А я - Воеводин слуга. А тот - охранник моста, а еще другой - плотник. Про всех все знаем. Потому должен отвечать, ежели спрашивают тебя. Ибо...

- Ибо? - уставился в него Стрижак. - Ты сказал: "ибо"! А знаешь ли ты, мракоумный земнородец, что в слове "бог" тоже есть "бо"? А что такое бог? Преблагий всенародитель и премудрый бог отец, бог сын и бог дух святой в трех ипостасях в единой славе и державе и светлости, поклоняем он и явен для всех нас и таинствен бесконечно в своих помыслах сокровенных, болван! Понял?

Шморгайлик, ошарашенный, взопревший и обескураженный глубокомысленной тирадой, испуганно отодвинулся подальше от Стрижака, спросил у него:

- А к Воеводе пойдешь?

Стрижак хитро прищурился.

- Завещают соборы и священные правила по слову божьему: "Повинуйтесь наставникам вашим и покоряйтесь". Или ты не покоряешься?

- Я-то что? - заерзал Шморгайлик. - Я покорный...

- Покорный - вот и дурак, - неожиданно сделал вывод Стрижак, приник к кружке с дешевым питием, долго насыщался, потом сплюнул чуть ли не в лицо Шморгайлику. - Вот уж дрянь!

И трудно было понять, что он называет дрянью - пиво или Шморгайлика?

На воеводском дворе Стрижак не задержался, потому что велено было сразу же ввести его в парадную палату Мостовика, где хозяин уже ждал пришельца для разговора наедине, видно немало заинтересовавшись ученостью и редкостным гонором незнакомца.

Палата была большая и высокая, словно церковь. В переднем углу перед многочисленными иконами в серебряных и золотых окладах посверкивали золотые лампадки. Потолок затянут был левкасовыми подволоками, на которых написаны Христос, солнце и вокруг солнца - тела небесные. От солнца спускалось на цепях золоченых восьмисвечное паникадило из слоновой кости. Окна шли в два яруса. Первый ярус имел круглые стекла сирийские, которым не было цены, а во втором ярусе вставлены были разноцветные прозрачные плиты, неведомо из чего и сделаны. Простенки между окнами были обиты золоченой заморской кожей. На стенах серебряные шандалы с толстыми свечами. Вдоль стен - скамьи, обитые красным анбургским сукном. Сбоку высокий резной поставец с серебряной посудой: кубки, братины, чаши, ковши. Посредине палаты - два тяжелых стола, со столешницами из белого ромейского камня. Пол вымощен плитами из дерева разнообразнейшего, по большей части привезенного тоже из заморских стран, чтобы было дороже и недоступнее, ибо каждый дурак может выстелить себе пол дубом или кленом, а попробуй достань дерева розового, как рассветное небо, или же желтого с темными волнами, а то почти зеленого.

Хозяин сидел у стола невозмутимый, торжественно-неприступный, лицо у него пожелтело сильнее обычного, усы лежали на желтом фоне щек грязной пепельно-серой плетью - если бы не торжественность приглашения Стрижака сюда, то можно было бы испугаться Воеводы: а ну-ка если прикажет взять этого бродягу и утопить под мостом ночным тайным способом или же просто, не дожидаясь ночи, отрубить голову непокорному голодранцу, за которого ни перед богом, ни пред людьми отчитываться не нужно.

Но Воевода пыжился не от ярости и могущества своего, а от охватившей его тревоги. Слишком уж большие надежды возлагал он на этого Стрижака, послушав его речения в часовенке, чтобы вот теперь не пугаться их неосуществимости. Много людей шло через мост, многих из них видел Мостовик, рассматривал пристально, иногда и говорил с ними, а то и приглашал в хоромы, но мало попадалось таких, к кому он мог бы обратиться со своим тайным делом. Нескольких он уже испытывал. Был у него когда-то в Мостище даже свой священник, долго колебался Воевода - посвящать ли его в свою тайну или нет, потом попробовал, и пришлось выгонять попа, предать забвению, потому что оказался забитым и бестолковым. После того длительное время Мостовик не находил человека, которому мог бы довериться, а если и пробовал, полагаясь на безошибочность своего глаза, каждый раз наталкивался на людей так же неподходящих, как и давнишний мостищанский попик.

Стрижака Воевода не усаживал, лишь подозвал к себе поближе, поманив пальцем; долго молчал, выдерживая пришельца в напряжении, но тот спокойно воспринял молчание Воеводы, осматривался по сторонам, выковыривая из зубов кусочки мяса, потом сказал веселым тоном:

- Хорошие во чреве своем имею воспоминания о корчме, как те евреи, которые по пути к земле обетованной вспоминали о египетских харчах, о мясе и котлах, а еще о луке, чесноке и дынях.

- Живем под святым Николаем здесь, - чтобы возвратить пришельца к делам возвышенным, сказал степенно Воевода, - и живем правдой.

- Правда? - Стрижак не донес до рта правую руку, чтобы продолжить ковыряние в зубах. - Правда - в правой руке. И в правой руке сила. Следовательно, в силе - правда. А святой Николай завещал жить не правдой, а правдами. Ибо сегодня она одна, а завтра - другая, и на всякую у Николая найдется особое слово. На то он и святой угодник.

- Лепо, лепо, - пошевелил Мостовик усами и хлопнул в ладони.

Приоткрылась дверь, в щели появилась голова Шморгайлика.

- Подай два кубка меда, - велел ему Воевода.

Шморгайлик прошмыгнул к поставцу, нацедил меду, поставил на столе перед Воеводой.

- Исчезни, - пробормотал Мостовик. - И чтобы не подслушивал! Иначе отрежу уши.

- Ибо гласит закон, - захохотал Стрижак, - непокорных караем на площадях, а некоторым и носы и уши отрезаем, дабы и остальные страх имели.

Шморгайлик исчез в сенях.

- Пей, - сказал Мостовик, пододвигая к себе один кубок.

Стрижак отхлебнул меду, причмокнул языком:

- Питие грех, а непитие - еще больший грех.

- Смотри сюда, - сказал Воевода и открыл резную приплюснутую шкатулку, стоявшую на столе по правую его руку.

Стрижак сначала ничего не увидел, поэтому вытянул шею, заглянул в шкатулку, но снова не увидел ничего, тогда придвинулся ближе и только после этого на самом дне заметил распластанную, выделанную под пергамен телячью, наверное, кожу, высохшую и потемневшую малость от времени, сплошь испещренную замысловатыми и путаными письменами.

- Еще смотри.

Воевода поднял один краешек пергамена, показал маленький серебряный ковчежец, а в нем - печать на золотом узловатом шнуре.