«На кой хер она нам сдалась. Prost… Сбор милостыни, как известно, доходный промысел, так что это предположение не лишено смысла. Возможно, тебя соблазнила авантюра двойственного существования, ты захотел выломиться из социальной рутины, из этих оглобель; но ведь попрошайничество — это тоже оглобли, а? Только в другом роде».
Он приблизил ко мне своё бородатое лицо, угреватый нос, безумные глаза за стёклышками пенсне: «Существует… — зашептал он, — внутренняя, непреодолимая тяга к нищенству, инстинкт нищенства, подобный инстинкту смерти… Тайный голос зовёт: бросай всё на х…!»
«Не исключено», — сказал я.
«А может быть, две планеты правят твоим астральным телом, заставляя тебя быть то тем, то этим; в конце концов это легко проверить, ты как считаешь?» «Возможно».
«И, наконец… — оккультный профессор яростно вкалывал вилку, пилил ножом, жевал жилистое мясо жёлтыми зубами, — наконец… я высказал несколько гипотез, но вот она, страшная догадка: может быть, ты, едрёна вошь, — писатель? Золя ездил с машинистом в паровозе, спускался в шахту. Даже, говорят, спал с проститутками, чтобы изучить, так сказать, технологию… Ты тоже решил побыть нищим, чтобы написать роман».
Я сказал: «Это уже теплее».
Мне показалось, что незнакомка сделала мне знак. Негодяй удрал и не заплатил.
«То есть не совсем тепло. Я работаю в журнале, ничего особенного», — добавил я, видя, что дядя, держа нож в кулаке, нацелился на меня смертоносным лучом.
«Журналист?» — просипел профессор.
«Не то что бы, но вроде».
«А я это, между прочим, знал!»
«Зачем же спрашивать?»
«Чтобы подтвердить имеющиеся данные. Мы, любезнейший, осведомлены лучше, чем ты предполагаешь. И в небе, и в земле сокрыто больше… как это говорит принц Гамлет, ну тот, который был автором трагедий Шекспира? Чем снится нашей мудрости, Горацио? Так вот, к вашему сведению: как раз наоборот — ничего не сокрыто. От нас не скроешься… Ты мне вот что скажи… Э, чёрт, запихнуть бы им в глотку это мясо!»
Он выплюнул ком и швырнул его через плечо.
«Ты мне вот что скажи: на кой чёрт тебе всё это сдалось? Хочешь изменить порядки в России? Это ещё никому никогда не удавалось. Кому там нужна ваша демократия, ты себя когда-нибудь спрашивал? Там нужно вот что! — Дядя показал кулак. — Не говоря уже о том, что борцы за демократию сами меньше всего демократы. В этом состоит ирония судьбы, историческая ирония. Хохот богов, а? Ты не находишь?»
Я пожал плечами.
«Так или иначе, — пробормотал он, — всё скоро полетит к чертям».
«Что полетит к чертям?»
«Вся эта ваша свободная пресса. Если режим рухнет, кто её будет читать? Вы все осиротеете без этого режима».
«Ну и прекрасно».
«Так-то оно так. Только вы все останетесь без работы. Вы даже не понимаете, что пилите сук, на котором сидите… Или ты хочешь сказать, что у тебя есть в запасе другой заработок? А-а, вот оно что! — вскричал он. — Готовишься заранее. Они все будут лапу сосать, а у тебя тёпленькое местечко… на ступенях храма…»
«Кто это, они?»
«Ну, эти… борцы, в рот их».
«Может быть, я вернусь», — сказал я.
Профессор внимательно, с поехавшими кверху бровями, посмотрел на меня.
«У меня есть знакомый психиатр, — промолвил он. — Очень вдумчивый специалист. Могу сосватать».
Теперь я видел, что женщина в углу почти неотрывно смотрит на меня. Профессор бормотал:
«Вернусь, ха-ха, он собрался возвращаться. Там всё отравлено. Там запах лагеря, как запах сортира. И вообще, что это за тема для душевного разговора… Меня политика не интересует. Плевать мне на патриотизм. Мы, рядовые граждане, заинтересованы только в одном: в стабильности и общественном порядке. И в благосостоянии населения! Родина там, где хорошо подают. Но ты не ответил на мой вопрос».
«Я получаю зарплату», — сказал я.
«Какого же хрена, спрашивается, ты торчишь на улице, отнимаешь хлеб у настоящих нищих, что это за маскарад…»
«Дядя, я тоже настоящий». Я встал и направился к даме в углу.
V
Профессор заявил, что он тоже человек пишущий.
«Говорю так, чтобы не употреблять слово писатель, загаженное в нашем проституированном обществе… А вы, случайно, не представительница этой профессии?»
Я вмешался: «Ты хочешь сказать, писательница?»
«Гм. Моя мысль, собственно, была другая…»
«Вам придётся извинить его, сами понимаете, возраст…»
«Кто здесь говорит о возрасте? Мы ещё поживём! Впрочем, неизвестно, кто из нас моложе… Позвольте представиться», — сказал дядя, приосанившись, держа пенсне, как бабочку, двумя пальцами.
«Нет необходимости. Профессор социологии. Я его племянник… А это Мария Фёдоровна».
«О! так звали, если не ошибаюсь, вдовствующую императрицу. Разрешите вас называть Машей?»
«Мой дядюшка, — пояснил я, понизив голос, — потомок одного из древнейших родов России. Из старой эмиграции…»
«Х-гм. Старая эмиграция… да, да… Какие люди, какие умы. Мы тут беседовали о литературе. Герр обер!..»
Официант принёс ещё один прибор. Профессор насадил пенсне на нос.
«Так вот, насчёт литературы… Я, знаете ли, работаю над мемуарами. Noblesse oblige![4] Помню, государь сказал мне однажды на приёме в Зимнем: ты, князь, слушай и всё запоминай. Когда-нибудь обо всех нас напишешь… Он уже тогда предчувствовал, что его ожидает».
«Но ведь это же было очень давно», — возразила гостья.
«Да, моя девочка, это было давно».
«Сколько же вам было тогда лет?»
Я разлил вино по бокалам.
«Может, не надо, — сказала она. — А то ещё запьянею».
Я осведомился о её спутнике.
«Это тот, который…? Если память мне не изменяет… В мюллеровских банях?» — пролепетал профессор.
«Я его знать не знаю. Пристал на улице».
Выяснилось, что она со вчерашнего дня ничего не ела.
«Короче говоря, слинял. Хамство, — констатировал профессор. Даже если он не воспользовался твоим, э-э… гостеприимством. Но ничего. Мы с ним потолкуем. Мы его найдём».
По мере того, как темнело снаружи, «локаль» наполнялся голосами, взад-вперёд сновали официанты, теперь их стало трое, появились завсегдатаи, ввалилась компания немолодых пузатых мужиков и вызывающе одетых женщин. Кельнер шёл к нам со счётом.
«Мы не торопимся, — сказал профессор. — Ещё не всё обсудили».
«Можно обсудить в другом месте», — заметил кельнер.
Он положил на стол счёт, профессор смахнул листок со стола, снял пенсне и осмотрел кельнера.
«Пошли отсюда, дядя», — сказал я по-русски.
«Знаете ли вы, что он сказал? — спросил, перейдя на вы, профессор. — Он сказал, что побывал во многих странах. Но нигде ещё не сталкивался с таким хамским обращением».
«Врёшь», — сказал кельнер.
«Что? Повтори, я не расслышал».
«Он тебе два слова сказал, а ты переводишь как целую фразу».
«А известно ли тебе, — сопя, сказал профессор, — что русский язык обладает краткостью, с которой может сравниться только латынь? Я попрошу уважать русский язык!»
Подошёл хозяин заведения — или кто он там был, — скопческого вида, с длинным унылым лицом, мало похожий на трактирщика, почему-то в длинном пальто и в шляпе.
Профессор насадил стёкла на утиный нос.
«Я запрещаю издеваться над моим родным языком».
«Да успокойся ты, никто не издевается. Вот, — сказал официант, садясь на корточки, — не хотят платить». Он добыл из-под стола бумагу, протянул хозяину, тот взглянул на счёт, потом на меня, Марью Фёдоровну и, наконец, на профессора.
«Я этого не говорил, — возразил профессор и повёл носом, словно призывал окружающих быть свидетелями. — Но ещё вопрос, за что платить!»
Я вынул кошелёк, дядя величественным жестом отвёл мою руку.
Хозяин кафе сказал:
«Я тебя знаю. И полиция тебя знает».
«Вполне возможно, — отвечал профессор. — Я человек известный».
«Вот именно, — возразил хозяин. По-видимому, он что-то соображал. Потом произнёс с сильным акцентом: — Если ты, сука, немедленно не…»
«О, — сказал дядя, — что я слышу. Диалект отцов. Язык родных осин! Но тем лучше. Нам легче будет объясниться. Так вот. Пошёл ты… знаешь куда?»
«Нет, не знаю», — сказал хозяин.
«К солёной маме! — взвизгнул профессор. — Можете звать полицию», — сказал он самодовольно.
В погребе зажглись огни, словно здесь готовилось тайное празднество, синеватый свет вспыхнул на бокалах, на украшениях женщин, бросил на лица лунный отблеск. Воцарилось молчание. Астральный нимб окружил чело оккультного профессора, а физиономия хозяина приняла трупный оттенок. Кельнер направился было к телефону, владелец заведения остановил его.
«Сами управимся».
И тотчас в зале появился, к моему немалому удивлению, персонаж, о котором уже упоминалось на этих страницах. Широко расставляя ноги, развесив ручищи, двинулся к нам.
