Читаем без скачивания Волшебство (сборник) - Наталия Солодкая

А мир был восхитительным: в нём стрекотали кузнечики и летали бабочки, во дворе не было ни Наташки, ни Любки, которые и шагу шагнуть не давали, Мама что-то делала, присев у грядки спиной к дому, а потому его, Саника, не заметила. Свобода была совсем рядом, если бы только не эта калитка с тугой вертушкой. Саник уже проверял: открыть не получается. Но на противоположном конце двора была другая калитка, у которой вертушка была совсем слабенькая и легко крутилась на гвозде. Туда-то и направился Саник, вооружившись по пути прутиком. Им-то он и поддел вертушку, открыв себе путь на волю.

Мама, взглянув на часы, поднялась с колен и отряхнула от земли ладони. Пора будить и кормить Саника. Но Саника не было ни в доме, ни во дворе. Обыскав все закоулки, Мама выбежала на улицу, спрашивая всех, кто встречался по пути, не видали ли маленького мальчика двух лет, совсем голого. Доброжелательные прохожие-сельчане включились в поиски, видя, в каком волнении находится мать пропавшего ребёнка. Вскоре чуть ли не половина посёлка была на ногах: все искали белобрысого мальчика, сбежавшего из дома голышом.

На окраине посёлка располагался небольшая автостанция, куда прибывали автобусы, следовавшие в другие населённые пункты. Тут же имелся магазин «Сельпо», в котором сельчане покупали провизию и хозяйские мелочи. Мама, усадив в коляску Саника, много раз приходила сюда за покупками, не подозревая, что творилось в мятежной душе этого с виду покладистого карапуза. Каждый раз, сидя в своей ненавистной коляске, Саник с тоской в глазах провожал отъезжающий с фырканьем автобус, в кабине которого дядя-шофер рулил большим колесом, лихо сдвинув на затылок фуражку и дымя сдвинутой в уголок рта папироской. Э-э-х…

– Женщина, бегите скорей сюда, – кричала бежавшая со стороны автостанции навстречу Маме запыхавшаяся сельчанка.

– Посмотрите, не ваш ли мальчик сидит в рейсовом автобусе?

Мама в сопровождении присоединившихся к поискам сельчан, сорвав с головы сбившуюся косынку, бросилась бегом к автостанции.

– Сюда, сюда, вон тот красный автобус, – прокричала женщина.

Мама, едва переводя дух, подбежала к красному автобусу, в котором уже сидели пассажиры. Кабину автобуса водитель из-за жары оставил открытой настежь, а сам пошёл отметить путевой лист и отдохнуть перед следующим рейсом, пока автобус наполнялся людьми.

На водительском сидении, залихвацки сдвинув на затылок картуз козырьком назад, переместив пустышку в уголок рта на манер папироски, сидел совершенно голый, босой и чумазый Саник. Он, никого и ничего не замечая, отчаянно крутил баранку, фырча при этом, что было сил, как и полагается уважающему себя газующему автобусу. Мама обессиленно приземлилась на тротуарный бордюр.

– Слава Богу, живой!

Как и все нормальные дети, Саник рос, конечно же, шаля и бедокуря, но всегда избегал наказания по одной единственной причине: его просто невозможно было наказать. Как только над его головой нависал меч правосудия в лице рассерженной Бабушки, на розовощекой, безмятежной мордашке Саника со всей возможной выразительностью проступало неподдельное, глубокое раскаяние, в глазах вместе со слезами застывало выражение невинности с немой мольбой о пощаде, а ангельские губки проникновенно и с выражением произносили:

– Бабочка, дорогая, любимая, прости! – выразительная пауза. – Я больше никогда-преникогда так не буду делать.

И в завершении акта покаяния Саник пухлыми ручками крепко обхватывал бабушкины ноги. Снести это было выше её сил. Безвольно опустив руки, Бабушка сдавалась без единого выстрела:

– Ладно, чёртушко ты эдакий, доведёшь ведь когда-нибудь баушку свою до могилы. – Она так и произносила «баушку», пропуская букву «б».

Как-то раз Фемида выступила в лице мамы, которая всерьёз решила проявить неотвратимость наказания и на этот раз примерно наказать озорника. Саник с неизменным и совершенно искренним раскаянием попросил прощения у Мамы, умоляюще прижав к груди сложенные пухлые кулачки, но Фемида была непреклонна:

– Ты только и знаешь, что просить прощения, а сам продолжаешь свои проделки. На этот раз я тебя накажу, и гулять ты не пойдёшь.

Весь облик Саника выражал обреченность перед суровостью высшей меры: гулять на этот раз точно не пустят. Немного постояв с лицом, исполненным скорби, он подошёл к дивану, стащил с себя толстые с «начёсом» синие шаровары и улёгся в позу узника, приготовленного к казни: вниз лицом и кверху пухлой, розовой попой.

Детей в семье никогда не били, и покорная поза приготовившегося к экзекуции Саника, сразила наповал и Маму, и тем более Бабушку. У Мамы начался приступ беззвучного смеха, а Бабушка, всплеснув руками, кинулась к распластавшемуся на «плахе» Санику, причитая:

– Да что же это делается, люди добрые! Или мы басурманы какие?

И в сторону Мамы:

– А ты чего зашлась? Неужто не видишь: мальчишко-то норовит муку принять.

Саник и на этот раз вышел сухим из воды.

Позже взрослые, обсуждая этот эпизод, вспомнили, что накануне по телевизору показывали какой-то фильм – кажется, экранизацию трилогии о детстве и юности Максима Горького. Там и подсмотрел Саник эпизод, где малолетнего героя «воспитывали» розгами и теперь, видимо, решил предложить Фемиде «выкуп» – альтернативное наказание вместо высшей меры в виде лишения вожделённого и упоительного гуляния на свободе.

Тихий, добрый, улыбчивый Саник, едва научившись ходить, стал для Бабушки сущим наказанием, разрушающим доселе безмятежную идиллию Маленького Рая. Вся натура Саника словно бросала вызов бабушкиной жизненной философии. Дело в том, что все самые глубокие и грязные канавы, лужи, кучи песка и бочки с мазутом были его, Саника, любимой средой обитания, которая притягивала его с первых самостоятельных шагов, как магнит. Где он только всё это находил – неизвестно. В душе с виду тихого увальня жил мятежный и неистребимый дух исследователя и первопроходца. Условности цивилизации вроде приглаженных волос и опрятной, отглаженной одежды были глубоко чужды жаждущей свободы душе Саника.

Бабушкины наставления внуку перед его выходом из дома скорее походили на инструктаж в районе боевых действий:

– Гляди у меня, не вздумай, как давеча, залезть в канаву, лужи обходи. Хотя луж сейчас и нету. Но ты ведь найдёшь. На стройку не лазай, к мазуту близко не подходи. Видишь, баушка тебе как ботинки-то начистила, да брюки новые со стрелкой нагладила. Учти, придёшь, как вчера, не знаю, что сделаю. Вон твоя вчерашняя одёжа ещё не высохла. Баушка-то все руки до крови состирала. Ты всё понял?

Саник, рвавшийся на улицу, конечно же, всё понял. Только бы скорее туда, на свободу! Когда подходило время Санику вернуться с гуляния, Бабушка начинала волноваться:

– Что-то не идёт, паршивец. Чует моё сердце – дело не ладное. Не знаю… Если придёт, как вчера – убью на месте.

Долгожданная трель звонка возвещала о прибытии Саника в точно условленное время.

– Слава Богу, хоть вовремя, – причитала Бабушка, направляясь в прихожую открывать дверь.

Но следом за щелчком открываемого замка из прихожей, как со сцены театра, где разыгрывается драма, тотчас доносился полный отчаяния голос Бабушки:

– О-о-о-й! Пресвятые угодники! Карау-у-у-л… Что же ты делаешь, подлец?! Разве ж я тебя не предупреждала? Из меня сейчас весь дух навылет выйдет. Это где же ты был? По каким Карпатам лазил? Ботинки-то до блеска тебе, поросёнку, начистила, как порядочному. А ты? Погляди-ка, на кого ты похож? А с брюками-то ты что сотворил? Отвечай по всем статьям! Видишь, у баушки сердце уже не работает. И всё из-за тебя, паразит ты несчастный.

Саник в растерянности, словно только что вернулся из другой реальности, стоял перед упавшей на галошницу Бабушкой с полными раскаяния голубыми глазами, хлопая ресницами. На нём не было чистого пятна: ботинки, штаны, рубашка походили на спецовку кочегара, отработавшего подряд две смены, в волосах и ушах было полно песку. Руки Саника были по локоть в том самом мазуте, обходить который стороной призывала его Бабушка всего пару часов назад.

– Бабочка, дорогая, любимая, прости. Я больше никогда не буду приходить домой грязным. Никогда-преникогда, – чистосердечно клялся Саник, прижимая к груди руки, по которым растекался мазут, и орошая своё раскаяние крупными слезами, катящимися из добрых, полных страдания голубых глаз.

– Замолчи, подлец! – полуобморочно привалившись к стене, бессильным голосом произносила Бабушка. – Ты вчера говорил то же самое. Нет тебе веры! Имей в виду, доведёшь ты баушку. Сбегу от тебя в тёмный лес, или уеду во Владимир. Узнаешь, как без баушки-то жить.

Саник протягивал к Бабушке перемазанные руки и начинал поднимать её с галошницы, продолжая просить прощения. Бабушка, собрав все силы, поднималась и начинала стаскивать с «подлеца» грязную одежду и обувь, причитая при этом, что его счастье, что теперь мы живём со всеми удобствами и горячей водой, а если бы на старой квартире в таком виде пришёл, то давно похоронил бы Бабушку. Замочив в ванной одежду Саника, Бабушка принималась искать снадобье, которым можно было оттереть с его рук мазут: мальчишко-то голодный пришел, а как такими руками есть?