Читаем без скачивания Дорога неровная - Евгения Изюмова

Да, есть чем гордиться костромичам.

Тянутся одна за другой вдоль Волги и Костромы от Черной речки до Белянки слободы — Ямская, Никольская, Спасская, Запрудненская. Ямская — на Черной речке, Запрудненская — на Белянке, именуемая в народе Запрудней, оттого, что перегорожена Белянка запрудой, и новое имя речонки прочно прижилось, а старое почти забылось. Рядом с Запрудненской слободой — Козья.

Улицы вбегают на холмы и тут же спускаются в ложбины или же стекают к Волге, как Ильинская и Мшанская.

В каждой слободе, как ведется издревле, свои мастера. В Ямской — ямщики да извозчики, а на Запрудне рабочий люд иной — ткачи. Заводы там — один с другим рядышком: анонимного Бельгийского общества, Товарищества братьев Зотовых.

На Зотовых спину гнула половина жителей Запрудни, потому что, кроме того, что владели они своей фабрикой, был пай еще и в прядильнях Михиной и Брюханова. Жили запрудненцы в основном на на землях, арендованных промышленниками: холостяжник в «сборных» бараках, семейные, если могли, строили хибарки, а иные, самые бедолаги, обитали в богадельне возле Запрудненской церкви Христа Спасителя. Старые люди сказывали, что возведена эта церковь на месте, где однажды костромской князь Василий Ярославич Квашня нашел икону Феодоровской Богоматери, на «сосне стоящую».

Улицы на Запрудне именовались по признакам, отличающим только их. Солдатская так называлась потому, что на ней выделялись участки земли отставным солдатам, а в Веденеевском переулке стояла чайная Веденеева, был и Михинский сквер возле фабрики Михиной, и Алексеевская дорожка, что бежала через пустырь мимо Кресто-Воздвиженского кладбища прямо к зотовской фабрике.

Широко раскинулась Запрудненская слобода от Кресто-Воздвиженского кладбища и богадельни Человеколюбивого общества до белилки Товарищества братьев Зотовых вдоль реки Белянки. Постепенно слобода не только перебралась через речку, рассыпала там дома, но доползла и до Спасской слободы и стала зваться Спасско-Запрудненской.

Сами Зотовы жили неподалеку от заводской конторы в двухэтажном доме на улице, что упиралась в Кресто-Воздвиженское кладбище, возле которого заводчиками тоже была выстроена церковь. В Костроме считалось большой честью воздвигнуть церковь, потому Троицкая была построена на деньги купца Иллариона Постникова, первая церковь Воскресения Христова на Дебре — купца Исакова, другая же Воскресенская церковь, что на Площадке, построена Борисом Илларионовым.

Ближе к прядильному заводу — дом управляющего-англичанина Бергота. Зотовы оборудовали свои заводы английскими станками, потому и управляющий, и механик — англичане, и слово управляющего на заводе чуть ли не важнее хозяйского, ибо хозяева — за стенами, а Бергот — внутри завода. Он — кормилец, он — всесильный властели: может прогнать с фабрики за малейшую провинность, и тогда прощай семь-восемь рублей, что ткач зарабатывает, а семье его хоть на паперть идти побираться, потому что из расчётных денег вычтут не только штрафы, но и долг в заводском лабазе, где у каждого открыт кредит под получку.

На фабрике управляющий мало-мальски говорил что-то по-русски, но в его доме звучала только английская речь, и прислуга была обязана говорить на чужом языке или же рисковала остаться без места.

Особенно хорошо усвоила английский язык кухарка Татьяна Смирнова. За это умение и отменную стряпню выделял ее из всей прислуги управляющий Бергот своей милостью, к тому же она была миловидна и добронравна, набожна и учтива. Бергот пробовал заигрывать с ней, но Татьяна держала себя строго и вольностей с хозяином не позволяла. Разозлившись, англичанин уволил её. Но никто, кроме Татьяны, не мог так вкусно варить ершовую уху, до которой Бергот — великий охотник, никто не мог столь удачно «поставить» тесто, чтобы пироги таяли во рту, а от её вишневого варенья были в полном восторге дети Бергота, да и жена, ни слова не понимавшая по-русски, воспротивилась. После скандала, учиненного женой, Бергот прислал за Татьяной своего лакея с запиской, что вновь принимает её кухаркой в дом. А свои ухаживания он прекратил, оставив Татьяну в покое, удивляясь её строгости и чувству собственного достоинства, которое, как считал Бергот, не присуще русским варварам. Но самое удивительное было в том, что Бергот втайне завидовал её мужу, Константину Смирнову, чесальщику на своей фабрике. На «своей»… Да, именно на своей, потому что немалая часть барыша плыла в его карман, и при желании он мог купить у хозяина его прядильню, но и сил отдавал этой фабрике Бергот немало.

Константина Смирнова ценило заводское начальство. Не было на всей фабрике лучше и безропотнее чесальщика, чем Константин. А уж возмущаться чесальщикам было от чего: каторжная у них работа, не зря чесалку рабочие прозвали Сахалином. Пыль в чесалке стояла густым туманом — в трех шагах ничего не видно, оседала на легкие, оттого чесальщики не могли избавиться от постоянного кашля, часто переходящего в чахотку. А дети, оказавшись в чесалке, едва выдерживали полгода, и росли одна за другой детские могилки на Кресто-Воздвиженском кладбище, от которого до завода меньше версты.

Совсем молодым парнем ушел Константин из родного табора, когда кочевые цыгане устроили стоянку на берегу реки Костромы. Не видевший раньше города, молодой цыган Костя был восхищен и совершенно очарован городской жизнью. Разве это жизнь — в кибитке, если можно жить в теплом доме? Разве можно сравнить небесной голубизны ласковые очи русской девушки, нечаянно скользнувшие по цыганскому юноше, с огненными черными глазами его соплеменниц? Да, в таборе немало красавиц, они — самые красивые в мире, они ждут одного лишь взгляда Кости, любая рада стать его женой или хотя бы провести с ним ночь, но девушки те смуглы, а у Тани — белая-белая кожа, слабый румянец на щеках, она прекраснее всех. Молодые цыганки бойки, а Таня — тиха и скромна. Девушки табора живут песнями и гаданиями, а Танины родители — рабочие, и сама Таня работает. Ее голубые глаза снились Константину по ночам, ее тонкие руки обнимали его во сне.

Константин решил уйти из табора, жениться на русской девушке. Отец жестоко высек его, когда узнал об этом решении. Он, таборный старшина, не хотел ухода сына, Костя — второй, но любимый сын. Однако в то же время старый Роман понимал, что после смерти таборная власть перейдет к молодому Роману, старшему сыну — так уж велось в роду Смирновых. Косте от родовой власти нет проку, он в таборе, хоть и сын старшины, на правах простого цыгана. И ничто не сможет удержать Константина в таборе, если задумает уйти, тем более что Константин так не похож на соплеменников: не любит танцы у костра, неохотно совершает набеги на конские табуны. Словом, не по нраву ему кочевая жизнь, хотя и не трус, не раз доказывал это, уходя от погони с краденым конем, не испугался сказать и отцу о своем уходе. Поразмышляв над всем этим, Роман разрешил сыну покинуть табор. Даже заслал сватов к приглянувшейся Косте девушке. И добился согласия её родителей на брак. Впрочем, это не составляло особого труда, поскольку Татьяна — пятая дочь, и родители рады пристроить её за кого угодно.

Татьяна не видела своего жениха до самой свадьбы. Мать всё время плакала, жалея, что отдают дочь замуж без её согласия, однако и радовалась, что у жениха — знатный и богатый отец, хоть и цыган. По обычаю перед отправлением в церковь после шутливых торгов между жениховой горластой свитой и невестиными подружками, вручения подарков её родителям, из дома невесты вынесли навстречу жениху «девичью красу» — украшенную яркими лентами маленькую пушистую елочку. Следом шла Татьяна. И тут она впервые увидела своего суженого — черноволосого, черноусого и смуглолицего, с жадными горячими глазами — и упала без чувств.

Татьяна не помнила шумной свадьбы с цыганскими песнями и плясками, всё было как в тумане из-за горьких слез, заливавших глаза. Но никто не обращал внимания на эти слезы: девице положено плакать на свадьбе, так уж заведено.

Второй раз Таня упала в обморок в крошечной комнатушке, куда молодых отвели на ночь, едва муж шагнул к ней. Очнулась уже на кровати. Страшный супруг сидел рядом и волосатыми руками ласково гладил Татьяну по голове и что-то шептал по-цыгански.

— Не бойся меня, ласточка моя, голубка. Я сделаю всё так, как ты велишь, — он с трудом выговаривал русские слова.

— А как же Ванюша? — вырвалась из сердца тайная девичья печаль.

— У тебя был жених? — заволновался Константин. — Я не знал, клянусь своим конем, своим калистратом! Ты любишь его? Тогда я уйду! — и решительно встал, хотя лицо его исказила гримаса страдания.

— Теперь уже поздно, — шепнула Татьяна, закрыв лицо руками. — Мы повенчаны, и ты — мой муж перед Богом.

Иначе Татьяна сказать не могла: неистовая набожность не позволяла поступить по-другому.