Читаем без скачивания Гретель и тьма - Элайза Грэнвилл

— Многие хотели бы, думаю, коли обслуживают отребье, какое сюда хаживает. — Хуго стукнул пустой кружкой по столу. Схватил следующую, оставшуюся придвинул Беньямину, а затем нагнулся и, громко рыгнув, пнул мальчишку. — Еще пива!

Беньямин спешно допил свое. На сей раз Хуго не обратил внимания на официанта, протащившего по столу тряпку и бесцеремонно грохнувшего свежей порцией кружек о стол. Мальчишка, держа в охапку драную рубаху, свернутую в тюк, набитый объедками, хлебными корками, хвостиками колбасок, потными обрезками сыра и Salzgurke[50], обгрызенным с одного конца. Парнишка был бос. Беньямин, верно, поморщился — Хуго прищурился и склонился к нему.

— У этого паршивца дела получше, чем у многих. Потому он и цел еще. Думаешь, мне охота, чтоб он всю жизнь за мою штанину держался? Нет уж, черт бы драл. Я свои мысли едва слышу за его постоянной трепотней.

Беньямин хохотнул. По его наблюдениям, пацан едва ли слово сказал за последний час. Остальное время молчал как могила, если не считать нечастых припадков шмыганья носом.

— Не представляю, как ты терпишь такой шум. Ты — сама филантропия, друг мой.

— Не могу я бросать их всех умирать, — пробормотал Хуго, и у Беньямина по спине пробежал холодок. — Мы на пути в Геенну, и весь белый свет отвернулся от детских страданий.

— В Геенну, — повторил за ним Беньямин. В Талмуде она именуется Геиннам. Сам он больше не следовал религии праотцев, но помнил устрашающие образы, какие возникали от чтения Книги пророка Исаии. В Геиннаме жгут. Жуткое место детских жертвоприношений, безжалостного заклания. Те сцены из книги по-прежнему вызывали ночные кошмары, после которых Беньямин радовался, что живет в цивилизованной стране в просвещенные времена. — И царь проводит сыновей своих чрез огонь[51].

— Ваша Геенна, наша Преисподняя, — сказал Хуго, коротко отвлекшись на утоление своей непомерной жажды. — Тот же кровожадный Бог угрожает той же злосчастной загробной жизнью, если ему не кланяются, не убивают и не самоуничижаются в его честь по полной. Рабские религии, все до единой. — Он вытаращился на мальчишку, жевавшего объедки. — А мерзавец-то по второму разу оплошал.

— В чем?

— «Обстлер»[52]! — рыкнул Хуго, замахиваясь. Мальчишка увернулся и удрал.

— Ты поминал пропавших девиц, — сказал Беньямин, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — А поточнее знаешь? Из приличных семей девиц, в смысле.

Мутный взгляд Хуго прояснился.

— Не поминал я никого пропавшего. Что у тебя за дело вообще?

— Может, тебе выгода будет, — сказал Беньямин находчиво. Хуго фыркнул.

— Тогда тебе не повезло. Город пропавших девок прибирает. Вена обсижена сутенерами и бордельными мамками. Что не диво: всякая сытая фрау распускает горничных, когда семья уезжает в летнюю резиденцию. И что же делать бедным сучкам, если им вернуться некуда? Есть ли с того печаль хозяевам? Нет. И вот она, легкая пожива Hurenböcke — грязным сутенерам. Лето — самое урожайное время: престарелые мамки прочесывают парки и набережные и собирают молодых девушек — обещают им жалость, еду и временную крышу над головой. И вот пожалуйста: у них уже новая профессия — навзничь на спине, в Болгарии, Турции, Румынии и даже здесь. — Хуго примолк, чтобы выпить, и накренил кружку так, что жидкость полилась по его подбородку, по шее и за воротник. Потом утер лицо рукавом и вновь мощно и громко срыгнул. Высокий востролицый мужчина, проходя мимо, глянул на него сверху вниз, сложив губы в фигуру отвращения.

— А есть ли какой-нибудь учет этих горничных? — спросил Беньямин, неуютно поерзав. Даже добрая фрау Бройер перед отъездом в Гмунден отпустила пухлую маленькую Грет. Он огорчился уходу кухарки — та была почти ребенок, сплошь песни, старые сказки, приправленные ее собственной буйной фантазией, — но о ее дальнейшем благополучии он не задумывался. Журналист пожал плечами и развел руками.

— С чего бы?

— Просто интересно. — Беньямин почесал в затылке. Значит, Лили, может, была чьей-то горничной — старшей горничной, разумеется, — и однажды оказалась без работы и без дома. Вероятно, угодила в такую вот западню, как рассказывает Хуго, но сбежала. Это объясняет плачевное состояние, в котором он ее нашел. Да, наверняка. Ее били. Отняли одежду, а заодно и память. Но, надо отдать ей должное, она не поддалась. Лили слишком милая, слишком чистая, чтобы во что-то такое впутаться… Тут разум ему повело от обилия подробностей, хотя, по правде сказать, он частенько упивался куда более изощренными фантазиями про себя и Лили. Ему подумалось, что у него с горничной — хоть старшей, хоть какой — шансов больше, чем с беглой дочерью из обеспеченной семьи. Хорошая мысль все-таки. И не от выпивки и тепла она. Однако к пониманию, кто же такая Лили, он так и не приблизился. А это важно. Как можно жить и не знать, кем или чем ты был? Беньямин сморгнул и выпрямился, осознав, что Хуго продолжает разглагольствовать.

— Еще неделя-другая — и все большие красивые дома в Старом городе откроются вновь. Будет новый приток свеженьких девушек из провинции, желающих натирать полы и потрошить рыбу. Сельские девчонки. Не из хороших семей, как ты их называешь и что бы это ни значило. Обеспеченных, видимо, ты имеешь в виду. Но все равно невинных. — Уложив подбородок на локоть, он, прищурившись, долго смотрел на Беньямина, а затем добавил: — Давай-ка ты начнешь с начала и на сей раз попробуешь задать мне тот вопрос, на который и впрямь хочешь получить ответ.

— Я не…

— Влюбился в шлюху, да?

— Она не… — Беньямин замер на полуслове. Кровь отлила от лица. Дурак. Не надо было пить пива. Не привык он к нему. — Нет, — уверенно продолжил он. — Ни в кого я не влюбился. Я гипотетически.

— Длинное слово какое. — Хуго вскинул бровь. — Я смотрю, ты все еще занимаешься самообразованием.

Беньямин не ответил. Он уже напортачил, а потому, раз счет закрывал Хуго, Беньямин сосредоточился на своей второй кружке и потянулся за следующей. Он собирался однажды поступить в университет, но это следовало хранить в тайне. Никто, даже герр доктор Бройер, подталкивавший его к более обширному чтению и даже, к неодобрению Гудрун, допустивший его на лето в свою библиотеку, не знал об этом.

— Иногда, — сказал Хуго, — можно больше узнать из молчания людей, чем из их слов. Внимательнее всего нужно слушать паузы в разговоре. — Он подождал, затем добавил: — Вот что я успел узнать. Ты… — Он рассмеялся и сделал еще один глоток. — Шучу. Не делай такое встревоженное лицо. Очевидно, ты наткнулся на какую-то смазливую девчонку, а она заявляет, что у нее беда. Наплела тебе историю, а та вызвала в тебе рыцаря в сияющем доспехе. Я прав?

— Ну… — ответил Беньямин и замолчал.

— Карты на стол, сэр Гэлэхэд. Что она хочет выведать? Она разделалась с придирчивой ключницей, обзавидовавшейся ее юности? Сбежала от жестокого мужа, может? Или у нее на соблазнительном хвосте обворованный хозяин?

— Ничего подобного. — Беньямин отчаянно глотнул пива. — Она просто…

Перед ним оказался стаканчик «Обстлера», и Беньямин, последовав примеру Хуго, выпил залпом. Поперхнулся — и все еще держался за горло, когда востролицый вновь неторопливо прошел мимо, кренясь набок вместе с залой, нос у него непомерно вытянулся, вынюхивая неприятности. Беньямин попытался обратить на него внимание Хуго, но это потребовало слишком больших усилий. Кроме того, стакан его вновь чудесным манером наполнился, а затем и еще раз. Стены брыкались, то удаляясь, то приближаясь с пугающей скоростью. Шум кабака то стихал, то нарастал — и наконец окатил его гневным девятым валом. Беньямин изо всех сил потряс головой, как собака, что пытается вытряхнуть из уха слишком уж зарвавшуюся блоху, и вперился в стакан.

— Всего лишь перегнанный фруктовый сок, — заверил Хуго. — Домашний шнапс.

Беньямин видел, что клеврет журналиста выбрался со своего места среди дров и уселся, ухмыляясь, на подлокотник скамьи.

— Чего это он смеется?

— Ничего, — сказал Хуго. — Не обращай внимания. — Здоровенная рука стерла с лица мальчишки улыбку. — Ты мне начал рассказывать про свою юную даму.

Беньямин поднял тяжелую голову и пристально огляделся. Все неожиданно прислушались. Три расхаживавшие девушки замерли — якобы погреться у очага, — и к ним прибилась еще одна кабацкая шлюха, одежда на ней была в художественном беспорядке. Девка подмигнула Беньямину и, обходя его стул, сжала ему руку. Крупные груди ее уперлись ему в плечи, и она громко рассмеялась, когда он учтиво двинул стулом, чтобы ей стало просторнее. Вернулся субъект с длинным носом и прошел мимо них как можно медленнее. Косоглазый по-прежнему пялился. А теперь и блондин по другую сторону от очага закрыл книгу и сидел, скрестив руки, ждал.