в голосе которого мешаются шок и радость.
– Леди Рэндольф? – восклицаю я, ошарашенная ее присутствием.
– Вы теперь член семьи, Клементина. Пожалуйста, называйте меня Дженни, – говорит она с очередной безмятежной улыбкой.
«Неудивительно, что улыбка леди Рэндольф – то есть, Дженни – так похожа на улыбки Мадонн», – думаю я. Она привыкла ожидать от своего сына восхищения только потому, что она есть. Даже в неподходящий момент.
– Я не ошиблась, кто-то сказал «ожидала женской руки»? – заявляет она, явно довольная собой. Я не слышу никакого извинения за ее вторжение в нашу частную жизнь.
– О чем ты, мама? – спрашивает Уинстон, грозя пальчиком своей матери как противной школьнице.
После краткого фарса с поцелуями и поздравлениями нас обоих она заявляет:
– У меня есть сюрприз для новобрачных. Пока вы шатались по Европе, я занималась делом.
Я настораживаюсь. Во время нашего медового месяца Уинстон много рассказывал мне о своем одиноком взрослении, и, хотя он никогда не поминал свою любезную матушку недобрым словом, я слышала о том, как он писал ей множество писем, умоляя о внимании, в то время как она путешествовала по свету со своими любовниками. Она ни разу не ответила на его просьбы, не защитила его от нападок отца из-за шепелявости или слабого сложения. Тот же откровенно и неприкрыто отдавал предпочтение младшему брату Уинстона. И только когда Уинстон стал взрослым и сам сделал себе имя, она начала выказывать ему хоть какую-то приязнь, да и то лишь тогда, когда могла получить выгоду от их родства. Я легко определяю ее эгоизм, зная его достаточно хорошо на примере собственной матери.
– И какой? – довольный тон Уинстона не таит смешанных эмоций, которые испытываю я. Так долго ожидая ее внимания, он никогда не позволит себе критиковать ее. Я ощущаю лишь удовольствие от заботы, которую она нам оказывает.
– Идем, я вам покажу.
Она ведет нас по крутой лестнице наверх к двери в конце коридора третьего этажа. Дверь приоткрыта, и она легонько толкает ее. Окинув комнату взглядом, я понимаю, что это хозяйская спальня, и поворачиваюсь к Уинстону, чтобы понять его реакцию на то, что его мать – не он – первым показывает мне наше брачное ложе.
Поскольку на его лице ошеломление, я быстро понимаю, что его поражает декор.
– Мама, какой сюрприз!
Широкая улыбка расцветает на ее подобных розовому бутону губах, и она смотрит прямо в лицо Уинстону.
– Тебе нравится, дорогой? Хозяйская спальня требовала переделки с налетом той самой «женской руки», о которой ты упомянул. Нельзя же было привозить Клементину в дом, где эта надоевшая морская тематика наполняет твою старую спальню.
Моего мнения о декоре никто не спрашивает. Такое неуважение обычно раздражает меня – ведь это комната, которую мы с Уинстоном будем делить как муж и жена, в конце концов, но не в этом случае. Я понимаю, что, если бы меня спросили, я не смогла бы скрыть своего ужаса перед этим чрезмерным изобилием рюшечек и атласных оборочек, воланов и муслиновых покрывал в цветочек. Это напоминает комнату в доме с плохой репутацией. Или так она выглядит в моем представлении.
Я ощущаю, что мне трудно дышать в этом приторном окружении, но, по счастью, нас прерывает горничная, постучав в открытую дверь. Уинстон оборачивается, подняв бровь.
– Да? – спрашивает он неожиданно резко.
На лице девушку на миг возникает виноватое выражение, и мне становится ее жаль. Она всего лишь выполняет свою работу.
– Прошу прощения, сэр, но пришел человек с письмами из парламента. Говорит, что очень срочно.
Глаза Уинстона вспыхивают, на лице ни намека на раздражение.
– А, долг и все такое.
Когда внимание сына отвлекается от Дженни, она обращает свой расчетливый взгляд на меня. Я встречаюсь с ней глазами, видя в этой женщине то, чем она является на самом деле. Это убранство нашей комнаты передает степень ее желания встревать в нашу жизнь даже в самые интимные моменты. Теперь я понимаю, что она отстаивала наш брак потому, что считала меня серой мышкой, которая будет оставаться в тени, пока она будет манипулировать Уинстоном. Во время нашего медового месяца мы с Уинстоном сумели создать круг доверия, и мне нужно укрепить этот круг именно сейчас. Если я этого не сделаю, то попытка Дженни вылепить не только наш дом и карьеру Уинстона, но и наш брак и даже меня, останется лишь вопросом времени.
Этот круг охватывает и политику. Во время ухаживания за мной Уинстон писал мне, что его жизнь сосредоточена на политике, но я не понимала до нашего медового месяца, насколько. Теперь я знаю, что если хочу играть значительную роль в его жизни, я должна быть вовлечена в его политический мир, построить вокруг нас крепкую крепостную стену. Для меня это настоящий подвиг, поскольку я глубоко погружена в тему прав и отношений как женщин, так и мужчин.
Я оставляю Дженни и беру Уинстона под руку.
– Идем, Уинстон. Просмотрим письма вместе. Если работа зовет тебя, то она зовет и меня.
II
Глава шестая
15 ноября 1909 года
Бристоль, Англия
Я иду легко. С каждым шагом вперед скованность беременности, сами роды и долгое, порой одинокое восстановление после всего сползают как ненужная кожа. Конечно, я слышала, как другие женщины описывают родовые муки, но пока не испытала сама, я не могла и представить, насколько разными они могут быть. Теперь я знаю. И с каждым шагом я оставляю их позади. Я снова вместе с Уинстоном в работе, которую мы с ним сделали частью нашего брака.
Идя по проходу к ступенькам из вагона на перрон, где на вокзале мы встречаемся с местными политиками, я принимаю образ жены, который Уинстон требует от меня. Я решительно настроена вернуться к единому целому, которым мы были со дня нашей свадьбы дома и на работе. Пока моя беременность не помешала. Я помню слова его августовского письма, полученного, пока я приходила в себя в поместье Блантов в Сассексе после рождении Дианы Джули: «Выздоравливай, моя Кошечка, поскольку мне понадобится твоя помощь на предстоящих выборах. У меня для тебя припасена ключевая роль». Его слова укрепили мою решимость, ускорили мое выздоровление и теперь толкают меня вперед.
Таких моментов долго ждешь. После рождения Дианы я некоторое время провела одна ради восстановления, сначала в Сассексе в поместье Уилфрида Скавена Бланта[24] Ньюбилдингз, а затем в Олджерли-парк в Чешире, в поместье моего кузена Стенли, оставив малышку в
