Глаза я в доме Иннара открыла тогда, когда с экрана уже слышались смешки. Удивлялся политик, удивлялся ведущий – мол, в чем дело? Смешки становились громче, аудиторию успокоить не удавалось.
И вдруг камерой повел оператор – сдвинул изображение вниз, и стало видно не только колени Атамуса, как раньше, но и… его прекрасные бордовые ботинки на платформе из лакированной крокодильей кожи. Модные, блестящие, вызывающие настолько, что сам Никкос Ольтивви – модельер года – восхитился бы смелостью фасона. В таких можно стать первым модником и в борделе, и в гей-баре…
– Это… Это… – пытался заорать, растеряв слова, бордовый теперь Атамус (на свою новую обувь он смотрел, как на вражескую подставу), – не мое!
Публика хохотала.
– И этот, – удивлялась Майя, – щеголь… еще хотел отменить цветастые рубашки? Рассказывал нам о консерватизме? Ой, я раньше думала, что серьезные шоу не бывают смешными. Как он сам посмел в таких явиться?
Даже Юния, забыв про салфетки в руках, зависла у телевизора, и на лице ее расплылась широкая улыбка.
– Он что, в этом пришел в студию?
– Представляешь?
– Снимите с меня это! Не верьте! Да что вы… ржете?! Кому вы верите?! – Форкус более не был похож на самого себя – чванливого самоуверенного пингвина, – теперь он смотрелся взъерошенной вороной. Никак не мог справиться с застежкой правого ботинка, а когда справился, тот полетел прямиком в камеру. Вот это прямой эфир! Вот это я понимаю – шоу!
Кажется, с Атамуса взыщут за причинение ущерба студийной технике.
За стол мы садились в приподнятом настроении, довольные, что на одного чванливого пижона в телевизоре стало меньше. Навряд ли Атамуса после произошедшего оставят в прежней должности, скорее, понизят до рядового клерка или вовсе попрут с позором. Собственно, туда ему и дорога.
(Gavin Luke – Sentient)
Мои собеседницы общались между собой, мазали на хлеб масло, обсуждали вкусовые компоненты нового салата. Я слушала их вполуха, умудрялась, где нужно улыбаться, кивать, отвечать – замечательно иметь способность присутствовать в разговоре и отсутствовать в нем же. Раздвоение сознания, когда одна часть с удовольствием поддерживает диалог, а вторая с непередаваемым наслаждением созерцает измазанный соусом бок оливки в салате, отблески солнца на хрустальной грани пиалы, хрустящую сырную корочку на мини-бутерброде. Чувствует, с какой любовью этот бутерброд был час назад сотворен, любуется вышивкой на скатерти, впитывает в себя вкусную какофонию ароматов горячего обеда. Обожает морс в высоком графине, еще не попробовав его, но уже зная, что он великолепен…
Мало кто понимает, что вещи хранят информацию о том, как на них смотрят, с каким ощущением их касаются, что после эти самые вещи испускают вложенный вами «дух», настроение и мысли. Особенно еда.
Над чем-то смеялась Юния, жестикулировала пухлыми руками Майя; паста на моей тарелке купалась в сливках и беконных поджарках – мне казалось, что я застыла солнечной пылью между прошлым и будущим, плыву в секунде, растянувшейся в бесконечность, и мне просто хорошо.
После был грушевый пирог – и нотка бурбона, миндальной эссенции и корицы сотворили из обычной выпечки мягкий сочный шедевр.
В какой-то момент мне подумалось, что я не здесь, нет, но в другом временном отрезке, в другой жизни, где рядом сидит мама, где смеется, рассказывая о проделках Данки, Гера. Где сама Данка тянет руку за шоколадной конфетой, а папа хмурится притворно и грозно, однако ему никто не верит…
Я купалась бы в этом ощущении долго, но все кончилось, когда хлопнула входная дверь.
В гости пожаловал шумный, взвихренный, как листья на асфальте хулиганом-ветром, Эдим.
И умиротворение кончилось.
(All Good Things – Kingdom)
– Обедаете?
Он плюхнулся рядом со мной, пододвинул к себе ближайшую тарелку, бросил туда сразу два бутерброда, добавил сверху столько колбасы, что вышло «мясное ассорти», уже кидал жадные взгляды на пирог.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Улыбнулась, довольная тем, что появился еще один отличный едок, Майя; почти незаметно зарделась, занервничала Юния. Желала смотреть на жгучего Охра пристально, но не позволяло воспитание – ей пришлось сделать вид, что собственная тарелка интереснее.
Я наблюдала за происходящим с любопытством.
«Она любит его. Он – кобель, каких свет не видывал. Избитый сюжет бульварного романа».
– Эй, мисс «особенная», давно тебя не видел. Хорошо, что заглянула к нам. – Эдим выражался так, словно этот дом уже, по крайней мере на четверть, принадлежал ему. – Чем занимаешься?
Люблю пространные вопросы. «Чем занимаешься сейчас?» – «Ем». – «По жизни?» На эту глупую фразу у меня никогда не было ответа. Чем я занималась в последние дни? Не объяснять же этому дутому Герону про сложные формулы.
Ответила я просто:
– Балду пинаю. Разве не видно?
Охра фраза порадовала.
– А давай пинать ее вместе?
И тут же Майе:
– Трент сейчас отмоется, отстирается и придет. Грязное попалось задание. Скакали по крышам, как козлы. Так что там насчет твоей балды?
Последнее снова мне. Не уважаю людей, которые скачут в одном предложении по собеседникам, как вша по зубьям расчески.
– Видишь ли, балда у меня тоже особенная. Любит, когда ее пинаю только я.
Сдерживала рвущееся на лицо выражение досады Юния, мрачнела все сильнее. Ее не только не замечали, при ней заигрывали с другой. Ей мучительно хотелось сжать пальцы в кулаки, после бросить салфетку, которой она только что промокнула губы, в тарелку, а еще лучше в Охра. Я ее понимала.
– Надо ж, какая нежная.
Эдим давно забыл, что значат отказы. И все никак не мог сообразить, что ко мне подъезжать бессмысленно, не понимал, что без шансов.
– Может, как-нибудь пообедаем вместе?
Я улыбнулась елейнее некуда.
– Так мы уже.
Встревоженно взглянула на дочь Майя – Юния быстро поднялась из-за стола, сделала вид, что убирает тарелки, понеслась на кухню. Оттуда в свою комнату. Хлопнула дверь.
Я, под видом того, что мне требуется в туалет, поднялась тоже. В уборную не пошла, миновала коридор и вошла в чужую спальню без стука.
(Anne-Sophie Versnaeyen, Gabriel Saban – The Power of Mind)
Она стояла у окна – потерянная и натянутая, как струна. С прикушенной губой и привычной обреченностью в глазах. Давно поняла – она слишком обычная, слишком бесформенная для такого, как Охр. Слишком воспитанная, интеллигентная, никогда не позволяющая себе лишнего. Да, в ее жизни уже был секс, но с приличным парнем из хорошей семьи, со свечами, с ужином, предварявшим романтику. А хотелось другого – бурного, безудержного, чтобы только с ней, только ради нее. Чтобы Эдим вдруг, наконец, изменился, увидел в ней женщину, чтобы треснул внутренней броней, перекроил себя полностью.
Она не верила, что такое случится, но продолжала ждать.
Ждать, что ради тебя изменится другой человек, – худшая из иллюзий.
– Любишь его? – спросила я без предисловий.
И мне было плевать, что я незваный гость, что не вовремя, и что я – последняя, кого хозяйка спальни сейчас желала видеть.
Юния молчала. Ее внутренний день посерел; нырнуло за облака солнце.
– Хочешь, я сделаю так, что он будет бегать за тобой, как пес?
Ей нужно было убедиться самой, что Охр не стоит печали, что он пока пуст изнутри, не созрел. В безответной любви можно потерять месяцы и годы, вот только для чего?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– Я могу объяснить тебе, как быть.
Она, желавшая сейчас сказать мне так много, вновь сдержала себя, лишь резко вскинула руку.
– Не стоит! Я не хочу, простите… Это… личное дело.
Конечно, тюрьма вежливости не менее прочная, чем стальная и настоящая. Кто-то живет в ней, воспитанный «на совесть» до самого конца.
– Думаешь, дело в твоей маленькой груди? – без обиняков продолжила я. – В невзрачном лице? В слишком хороших манерах?
