внимания ей явно не уделял — сам признался. Или у них тут так принято? Ничего не помню толком про эту эпоху.
— А мальчишечка-то какой хорошенький. Беленький, кудрявенький, лучезарный. Как Маня Светкина… — воспоминание царапнуло по живому, — Эх, братишка, надо же… представляешь, Крис, у тебя теперь есть брат. Тёплышко маленькое.
Опять захотелось пить. На тяжёлой, простой, как квадрат Малевича, табуретке возле кровати стояла кружка с водой. Кряхтя приподнялась, попила и с шумным выдохом откинулась на подушку.
— Что ж тут так воняет? — досадливо поморщилась я, — О! Стоп! А я-то, я-то кто такая? Графиня? Баронесса? («О как размахнулась!» — хихикнул внутренний голос.) Не, ну а что? Сплю на кровати — не на сундуке каком, комната вот своя с камином, дочь хозяина, прислуга даже имеется. Хотя, Марлен вообще язык не поворачивается прислугой обзывать. Ну, не барских мы кровей, не барских.
— Однако блондинка — явно не моя родительница. В пампушечкиных глазах вон в сто раз больше материнской любви ко мне светится. Как бы это всё поаккуратнее разузнать? В лоб-то не спросишь — чего доброго сочтут ненормальной, да в дурку сдадут. Интересно, есть у них здесь психушка? Наверное, всё-таки, при церкви какая-нибудь богадельня имеется.
— Короче, косим, Крис, под амнезию. Имеет право покалеченный ребёнок на амнезию, в конце концов?! Ещё бы вот в зеркало на себя посмотреть… Блин, что-то прям боязно. — честно призналась себе я.
В этот момент наконец-то пришла запыхавшаяся Марлен:
— Проснулась, детка? А я вот тебе ещё бульончику принесла.
— А мяса нет? — робко скрипнула я и опять закашлялась.
Надо было видеть её глаза. Крепкая нервами тётка, видать, не на шутку озадачилась.
— Нету сегодня…
— А с чего тогда бульон? — возник в голове резонный вопрос.
— Да и нельзя, миленькая. Я ж тебя неделю толком накормить не могла — а ну как кишки скрутит. Этого вот нам и не хватало — только-только очнулась же. И доктор запретил пока… Я тебе утром в бульон яйцо забью. — немного помолчав, сжалилась она надо мной.
— Ну ладно, — про себя подумала я и кивнула, — может она и права. У неё явно опыта побольше моего в этих делах.
Хотя есть хотелось, как здоровой.
Скормив мне такой же жидкий, как и утром, бульон (Где ж тут поправишься? Я уж молчу про потолстеешь.), моя спасительница собралась, было, уходить.
— Марлен, — окликнула я её (после горяченького голос всё-таки прорезался), — а можно поменять мне постель? И помыться…
Я осеклась, глядя, как вытягивается это круглое миловидное лицо.
— Ну хотя бы обтереться, — добавила я уже почти шёпотом, совершенно искренне не понимая, что не так.
— Детка, — пышечка обеспокоенно потрогала мой лоб, — так что же, прямо сейчас постель менять? Так и месяца же не прошло…
— Чего? — подумала я, — Месяца? Так ото ж оно и воняет всё.
— И мачеха твоя (я сделала в голове пометку) заругается. За дрова-то вон весь день поедом ела, а за постель и вовсе со свету сживёт! — ворчала тётка.
— Марлен, пожалуйста, мне плохо в этих пропитанных потом и болезнью простынях.
— Ну… не знаю, — она была явно расстроенна и растерянна, — не знаю.
— Нянюшка, миленькая — вырвалось у меня и я от неожиданности сама обалдела.
Так, значит, какую- то память Таис мне всё-таки оставила.
Глава 10
Первый раз за всё это время я увидела, как дрогнуло её лицо.
— Ладно, отобьюсь. Не в первой, поди. — Марлен поджала губы, сдерживая подступающие слёзы, и со вздохом пошла выполнять мою просьбу.
Я её честно зауважала. Совесть грызла за то, что подставляю хорошего человека под хозяйский гнев, но находиться в таком свинстве было невмоготу.
Первые страх и растерянность, притуплявшие восприятие бытовых моментов, схлынули. На их место пришло физическое ощущение себя в этом месте. И для меня, щепетильной в вопросах чистоты и благоустройства личного пространства, это было ужасно. Тело начинало отчаянно зудеться во всех местах, от запахов тошнило, я сама себе сейчас была противна. В таких условиях вряд ли возможно было бы уснуть.
В общем, с грехом пополам, стараясь производить как можно меньше шума, мы (ну как мы… в основном, конечно, Марлен) навели приемлемые, максимально возможные санитарные условия.
Принесённые ею простыни тоже были не ахти какие — сыроватые и самую малость отдавали… ну вот этой, собственно, сыростью, но этот запах я вдыхала уже почти с удовольствием. С облегчением — это точно. Да уж, всё познаётся в сравнении.
Вопросов было много, но задавать их я не спешила. Во-первых, понемногу всё само собой начинало проясняться. Во-вторых, я очень надеялась на то, что «нянюшка» — это не единственное, что достанется мне от воспоминаний девочки.
В тазу с водой, принесённом Марлен, я попыталась было разглядеть отражение. Но пышечка без конца полоскала в нём тряпку (не забывая комментировать свои действия и ситуацию в целом), и в водной ряби разгляделись только ярко-голубые глаза и очертания тонкого лица.
Ещё у меня были ужасного цвета волосы. Правда, густые и длинные. Тем сложнее и больнее оказалось их разобрать. Оттенок называется — «никакой». С этим потом тоже придётся что-то делать.
В эту ночь я спала спокойно. Нервная система, видимо, слишком устала от потрясений и скомандовала всему организму отключиться, что я и сделала.
Утром меня разбудил аромат традиционного уже бульона с плавающими в нём обещанными нитками вбитого яйца.
— Э-эх, детка, тяжёлые времена настали. Пока старый барон(!) жив был, так и дом был — полная чаша, — приговаривала моя нянька, ловко потчуя меня своим бурдомесом, — и мясо каждый день, а по праздникам — так вообще стол — горой. И приёмы всякие, и веселье.
Я навострила уши, впитывая каждое сказанное ею слово.
— Хороший был человек, и хозяин крепкий. Во где у него эти старосты-лиходеи были! — женщина сжала крепенький кулачок, показывая, где конкретно находились у прежнего хозяина эти самые лихоимцы, — А теперь что?..
Марлен насупленно замолчала. Я подняла на неё глаза, побуждая продолжить рассуждения.
— Теперь всё, — отвечая на мой взгляд продолжила она свою мысль, — пока ещё маменька жива была, господи, упокой её светлую душу, так ещё худо-бедно держались. Не шиковали, но добро жили. А как не стало её — так всё и покатилось под откос.
— Ну а уж как Лаура в доме появилась, так и вообще худо стало — всё в раздрызг! — начинала в пол голоса горячиться моя кормилица, — Какой чёрт только прнёс эту… в наш дом! Охомутала, змея, барона и давай тут свои порядки наводить. Сама-то вон и не дворянка
