— Гард, — сказал он, — что-нибудь случилось?
— Да, — коротко ответил комиссар.
— Я нужен?
— Нет.
— Где вы будете?
На этот вопрос Гард ответил четко и неторопливо:
— Таратура, я, кажется, схожу с ума. И отключился.
Шофер, сжавшись в комок, боялся повернуть голову.
— Вперед, — приказал ему Гард. — Вперед, и с самой большой скоростью, на которую только способно это старье.
«Ягуар» рванул с места.
Ровно в десять утра Гард уже стоял у дверей кабинета профессора Грейчера в Институте перспективных проблем. Спустя две минуты появился профессор. Он сухо поздоровался с комиссаром и с нескрываемой брезгливостью осведомился, чем еще может быть полезен полиции.
— Консультацией, — коротко ответил Гард.
— Прошу.
Они вошли, сели. Грейчер сразу же бросил красноречивый взгляд на лежавшие перед ним бумаги, давая понять Гарду, как дорого ему время. Гард пропустил мимо намек Грейчера. Минуту они сидели молча. Грейчер — с недовольным видом. Гард — изучая лицо профессора. Обыкновенное лицо с усталым, слегка надменным выражением знающего себе цену человека. Безукоризненная одежда, подстриженные скобкой усы, манеры английского джентльмена, вышколенного воспитанием.
Гард все еще испытывал странное состояние, появившееся после сумасшедшего рассказа Луизы. Разумеется, он не мог в него поверить, но и не мог освободить свои мысли от черного покрывала, которым они застилались. Состояние Гарда усугубилось заключением психиатра, изучившего дневник Лансэре. Оно было уклончивым, в нем говорилось об отклонении от нормы, но утверждалось одновременно, что психическим заболеванием автор дневника не страдает. Неясность казалась Гарду зловещим предзнаменованием и подстегивала его, толкая на решительные поступки.
— Итак? — Кажется, они одновременно произнесли это слово.
— Я все же хотел бы уяснить, — спокойно и решительно произнес Гард, — чем конкретно занимается ваша лаборатория и чем мог заниматься ваш покойный коллега.
Профессор скучающе посмотрел в окно, затем на Гарда:
— Моя тематика секретна, комиссар.
— Знаю, — сказал Гард. — Вот разрешение на знакомство с научной тематикой вашего института. Вас устраивает документ?
— Простите, кто вы по специальности? — вместо ответа сказал Грейчер, прочитав, однако, бумагу.
— Криминалист.
— Н-да.
Этим «н-да» профессор словно бы воздвиг между собой и комиссаром стену, с высоты которой мог снисходительно наблюдать за стараниями жалкого дилетанта, карабкающегося по головокружительной крутизне.
— Вы все равно ничего не поймете.
— Пускай вас это не волнует, профессор.
— Ну хорошо, — согласился Грейчер. — Моя лаборатория занимается проблемами трансфункций биоимпульсов тета-ритма и реформацией организма по конгруэнтным параметрам.
«Успокоился? — как бы сказал насмешливый взгляд профессора. — А теперь иди спать!»
Гард проглотил слюну и через силу спросил:
— Что это значит?
— Чтение лекции, надеюсь, не входит в мою обязанность?
— Но вы не можете отказывать полиции в помощи, — сухо сказал Гард. — Я могу расценить ваш отказ как умышленный.
— Зачем же? — добродушно произнес Грейчер. — Если позволите, я представлю себе, что передо мной сидит первоклашка, и в течение пяти минут популярно объясню то, что любому студенту давно известно.
— В вопросах криминалистики вы были бы тоже новичком, — не удержался Гард.
— Возможно, возможно, — с улыбкой сказал Грейчер. — Итак, вы что-нибудь слышали о биополе?
— Нет.
— Похвальная откровенность. Биополе — это, в крайнем примитиве, это… Не знаю, как и объяснить! Ладно, попробую. Итак, механическим остовом организма служит скелет. Информационным же костяком является биополе. Представьте себе, что организм — это здание. Кирпичи его связаны друг с другом цементом. Но кирпичи образуют здание не только благодаря цементу, а еще и благодаря чертежам архитектора. Понятно?
Гард кивнул, подумав при этом, каким великолепным панцирем служит ученому его специальность. Такой панцирь проницаем лишь для специалиста же. Но в глазах профана внешняя оболочка ученого кажется величественной, независимо от того, что под ней скрывается: гений или ничтожество, мудрец или… преступник.
— Я спрашиваю: понятно? — повторил Грейчер.
Гард вновь кивнул.
— Слава богу. Так вот, и у организма должен быть свой чертеж, как у здания, и свой цемент, скрепляющий клетки воедино. Вначале думали, что «чертеж» — это только генетический код клеток… Простите, вы знаете, что такое генетический код?
— Пожалуйста, продолжайте.
— Отлично. Что же касается «цемента», то прежде полагали, будто это электрохимические связи молекул. Но еще в тридцатых годах нашего столетия возникла идея биополя, которое одновременно является и «чертежом», и «цементом» организма. Впрочем, не совсем так… — Грейчер, увлекшись, встал и принялся ходить по кабинету, как ходят профессора по кафедре. Его определенно занимала роль учителя, поскольку комиссару полиции в этой ситуации отводилась роль ученика. — Да, не так. Листы чертежа не тождественны овеществленному чертежу: построенное здание есть здание, а чертеж на бумаге остается чертежом. Это понятно? Прекрасно. Примерно так же относится генетический код к биополю.
— То есть биополе — это организм? — тупо спросил Гард.
— Да нет же! — поморщился Грейчер. — Это нечто вроде… ну, вроде…
— Я понял вас так, профессор, что вы работаете над уяснением сущности биополя?
— Вы полагаете, что сам себе я эту сущность пока не уяснил? Благодарю вас, вы очень любезны!
Они отвесили друг другу джентльменские поклоны.
«Один — один», — не без ехидства подумал Гард.
— В сущности, вы правы, комиссар, — неожиданно согласился профессор. — Изучение всего биополя не под силу даже целому институту. Моя лаборатория занята определением некоторых его функций, лишь некоторых.
— Прекрасно, — сказал Гард, меняясь с профессором ролью, как это бывает в хоккее, когда обороняющиеся вдруг переходят в нападение так стремительно и неожиданно, что даже забывают сами об обороне. — Частный интерес Лео Лансэре тоже лежал в области биополя?
— Господин комиссар, я уже прошлый раз объяснял вам, что в частные увлечения своих сотрудников я не вмешиваюсь.
— То есть вы не знаете, чем занимался Лансэре?
— Не знаю.
— Это ложь, профессор.
— Что вы хотите этим сказать?
Они стояли посреди кабинета, чуть наклонившись друг к другу.
— Мне известно, профессор Грейчер, — четко произнес Гард, — что вы знали о сигма-реакции при отрицательном режиме.
