Читаем без скачивания Экспедиция в иномир - Сергей Снегов

В заключении МУМ передала человеческим голосом раскодированные выплески радиации: «Убирайтесь, не то возвеличу! Я — ничтожнейший, вы — величайшие! Не смей уменьшаться! Сконцентрируюсь в точку! Возвышайся! Доведу до величия! Уничтожусь! Уничтожусь!».

— Очевидно, в этот момент он и ринулся на меня, чтобы уничтожиться! — восторженно воскликнул Николай.

Теперь, когда ушли в прошлое и ужас от собственного распухания, и страх от свирепого нападения яркого незнакомца, происшествие представлялось ему скорее комическим, чем драматическим. Он убежденно продолжал:

— Уверен, что у дзета—жителей самоуничижение — любимая форма утверждения личности, а самоубийство — распространеннейший способ существования, во всяком случае — опаснейший прием при нападении на противника. Забавные существа, не правда ли? И я хотел бы поспорить с тобой, Артур. Ты предсказывал непостижимый мир, опровергающий наши пространственные представления, но пока что и купол, и яростный незнакомец, и даже свирепое светоморе — довольно предметные образования.

Артур возразил, что дзета—мир не отвергает пространственных представлений. Просто геометрические координаты здесь не фундаментальны, а силовые воздействия, напротив, фундаментальны. Он приведет такой пример. В нашем мире вещи имеют размеры и цвет. Но размеры стабильней цвета. Лист на дереве меняет свою окраску, оставаясь по форме листом, человек то краснеет, то бледнеет, от него веет то холодом, то жаром в зависимости от настроения. Здесь же пространственные координаты, став свойством, а не фундаментом вещей, сами легко варьируют. Разве настроение Николая, то есть его индивидуальное психическое поле, не влияло на его размеры и облик? А разве то же самое не происходило со всеми нами? Возможно, и в будущем придется встречаться с изменениями размеров, формы и даже веса в зависимости от душевного состояния. Он не удивится, если в некоторых ситуациях мы, оставаясь людьми, полностью потеряем внешний вид человека.

— Твоя лекция меня убедила, — сказал Николай. — Но почему молчит наш капитан? Казимеж, скажи свое мнение о расшифровке сигналов.

Я спросил, какую из двадцати девяти рекомендованных систем расшифровки световой речи применил Николай. Он ответил, что МУМ остановилась на тринадцатой, ибо тринадцатая не только самая простая система, но и самая общеупотребительная, она не раз демонстрировала свои достоинства на разных планетах в космосе. Я попросил проверить, как расшифровываются записи, если взять системы восьмую и двадцать первую. Николай уселся перед пультом МУМ. Восьмая система дала следующую комбинацию фраз; «Очень много света. Гасну. Гасну. Меньше света! Меньше света! Меньше света!».

А двадцать первая предложила совершенно иное:

«Сливаться! Сливаться! Не уходить! Приближаться! Сливаться!»

— Какую же расшифровку будем считать истинной? — спросил я насмешливо.

Николай, обескураженный, ответил без обычной убежденности в правоте каждой своей мысли:

— Я стою за тринадцатую, Казимеж. Согласись, в ней отчетливо виден разум…

Теперь я высказал все свои сомнения. У Артура не было опыта расшифровки разумных информации, но от Николая я мог требовать большего тщания.

— Вот это меня и настораживает! Ты заранее убедил себя, что мы встретились с разумным существом, и поэтому задал МУМ простейшую программу расшифровки осмысленных сигналов. А восьмая и двадцать первая переводят на человеческий язык простые физические следствия от простых физических причин. И, как видишь, они тоже правдоподобно описывают происшествие.

И я напомнил Николаю об одной нашей ошибке во время первого нашего совместного космического путешествия. В планетной системе Денеба мы повстречались с растениями, передвигающимися по грунту при помощи ветвей-присосок. Мы забрасывали их вопросами и, применяя тринадцатую систему, получали вполне осмысленные ответы. Беседы не шли дальше обсуждения условий растительного существования, способностей к философскому мышлению мы, к нашей чести, у новых знакомых не нашли, но что они не лишены определенных форм разума, уверились твердо. А на Земле установили, что мы непростительно для разведчиков заблуждались. Мы подвергали наших «собеседников» разным воздействиям — освещали, согревали, охлаждали, обдували, поливали, — каждое действие было сигналом, извлеченным из сборника «Контактные коды. Памятка астронавта», но то, что представлялось нам разумным ответом, было лишь физической реакцией на физическую причину. В Академии наш любимый профессор Антонио Дирборн-Курдаб-оглы лукаво посмеивался:

«Друзья мои, при таком методе расшифровки и стебель бамбука можно превратить в пламенного оратора!». И он в который раз напомнил то, что тысячекратно повторял на своих лекциях и что мы, казалось бы, должны были вызубрить наизусть: «И ветер поет, рычит, летит, и море улыбается, и пила визжит, но хоть такой перевод на человеческий язык физических явлений и рисует живых существ, ни ветру, ни морю, ни пиле жизни от этого не прибавится».

— Будем считать, что проблема остается открытой, — закончил я. — А чтобы не впадать в ошибку одушевления неодушевленного, условимся считать объекты живыми не только по их реакции на наши сигналы, но и по их поведению, независимому от нашего воздействия. Как, кстати, считают теоретики — возможна ли вообще жизнь в двенадцатимерном мире?

Артур, сосредоточенно слушавший наш спор с Николаем, неопределенно ответил, что жизнь, в принципе, категория многомерная, но вряд ли здесь она будет похожа на нашу. Он заранее допускает всякие неожиданности. Видимо, нотация, прочитанная Николаю, произвела впечатление и на Артура. Он уже явно побаивался широких выводов, к которым недавно был склонен вместе с Николаем. Сейчас его интересовало, как записать происшествие у светоморя. Живой ли храбрец напал на нас или то было забавное физическое явление — ему нужно дать название. Поскольку шар весь светился и, возможно, — если, конечно, прав Николай, — даже разговаривал радиацией, он предлагает именовать его Луцием или радиалом, — в том и другом названии присутствует категория излучения.

— А повстречается шарик побольше и пострашней, назовем его попросту Люцифером, — съязвил я.

Но до Артура шутка не дошла. Он нечувствителен к шуткам. И, учитывая при размышлении все стороны, вывод он объявляет с такой односторонней категоричностью, словно ничего другого и быть не может. В этом отношении он превосходит даже Николая: тот увлекается, но не отстаивает своих заблуждений. А у Артура даже признание «Совсем не понимаю, что это такое» звучит как: «Дважды два — четыре, неужели вы такие невежды, что не знаете?». Впрочем, вскоре мы твердо установили, что в дзета—мире дважды два отнюдь не четыре, — и категоричности у Артура поубавилось. Случай с сомнительной расшифровкой сигналов радиала тоже оказал свое действие.