— Погоди! Я ведь кое-что забыл.
— Что?
— Цветы. Еще вчера утром я собирался сходить за цветами и поставить их в комнате.
— А тебе не кажется, что так лучше?
— Почему?
— Потому что…
Сохраняя серьезность и одновременно улыбаясь, она подыскивала слова с несколько застенчивым видом, который был у них обоих в это утро.
— …потому что так кажется менее новым, понимаешь? Будто это длится у нас уже давно.
И, чтобы совсем не расчувствоваться, она заговорила о другом.
— Ты знаешь, что я тут увидела, глядя в окно? Прямо против нас сидит маленький портной — еврей. Ты никогда его не замечал?
Ему доводилось иногда, особенно не присматриваясь, бросать взгляд в сторону маленького человечка, который сидел, поджав под себя ноги по-турецки, и на большом столе изо дня в день что-то шил. У него была длинная грязная борода, пальцы, потемневшие то ли от грязи, то ли от непрестанного соприкосновения с материей.
— Когда я жила в Вене с моей мамой… Я ведь тебе говорила, что моя мать была великой пианисткой, что она была знаменитостью?.. Это так и было… Но поначалу ей довелось испытать немало трудностей… Когда я была маленькой, мы были очень бедными и жили в одной комнате. О! Совсем не такой великолепной, как эта, поскольку не было ни кухни, ни холодильника, ни ванной комнаты… Не было даже воды, и мы должны были, как и все остальные жильцы, ходить мыться под краном общего коридора. А зимой, если бы только знал, как было холодно!..
Что я тебе собиралась сказать? Ах да… Когда я болела и не ходила в школу, я целыми днями смотрела в окно и видела как раз напротив нас старого еврея-портного, который настолько похож на этого, что мне даже показалось на какое-то мгновение, что это тот же самый…
Он, не подумав, сказал:
— А может быть, это он и есть?
— Какой же ты глупый! Ему было бы сейчас не меньше ста лет… Ты не находишь, что это любопытное совпадение?.. Меня это привело в хорошее настроение с самого утра.
— Значит, ты в этом нуждалась?
— Нет… Но я снова почувствовала себя девочкой… У меня даже появилось желание немного посмеяться над тобой. Я в молодости была ужасная насмешница. Знаешь, когда я была совсем молодой…
— Что же я сделал смешного?
— Ты позволишь мне задать тебе один вопрос?
— Я слушаю.
— Как так получилось, что у тебя в шкафу висит по меньшей мере восемь халатов? Я, может быть, не должна тебя об этом спрашивать? Но понимаешь, это так необычно для человека, который…
— …который имеет столько халатов, а живет здесь. Ты это хочешь сказать? Все очень просто. Я актер.
Почему он произнес эти слова, как бы стыдясь, стараясь не смотреть на нее? В этот день они оба были преисполнены деликатности по отношению друг к другу. Она не покидала их, когда они сидели за неубранным столом и смотрели в окно, за которым виднелся старый портной с бородой раввина.
Впервые они ощутили, что не нужна им больше толпа, в первый раз они, оказавшись лицом к лицу, совсем одни, при этом не испытывали больше потребности ни в пластинке, ни в стакане виски для того, чтобы поддержать возбужденное состояние.
Она не покрасила губы, и это сильно меняло ее лицо. Оно казалось значительно более мягким, с чуть боязливым и робким выражением. Перемена была столь разительной, что сигарета никак не вязалась с обликом этой Кэй.
— Ты разочарована.
— Оттого что ты актер? Почему это должно меня разочаровать?
Она немного погрустнела. И он прекрасно понял почему. Они уже понимали друг друга без слов.
Коль скоро он был актер, а жил, в его-то возрасте, в этой комнате в Гринвич-Вилэдже, то это означало, что…
— Это все гораздо сложнее, чем ты думаешь, — сказал он, вздохнув.
— А я ничего не думаю, дорогой мой.
— В Париже я был очень известен. Я могу даже утверждать, что я был знаменит.
— Я должна тебе признаться, что я не запомнила фамилии, которую ты назвал. Ты ведь произнес ее только один раз, в первый вечер, если помнишь? Я же невнимательно слушала, а после не решилась просить тебя повторить.
— Франсуа Комб. Я играл в парижских театрах Мадлен, Мишодьер, Жимназ. У меня были гастроли по всей Европе и по Южной Америке. Исполнял я также главные роли в ряде фильмов. Восемь месяцев тому назад мне предложили контракт на солидную сумму…
Она старалась изо всех сил не показать, что жалеет его. Это причинило бы ему боль.
— Все обстоит совсем не так, как тебе кажется, — поспешил он заверить ее. — Я могу вернуться назад когда захочу и вновь займу свое место…
Она налила ему еще чашку кофе, и сделала это так естественно, что он посмотрел на нее с изумлением, ибо близость, которая сама собой, без их ведома проявлялась в их мельчайших жестах, казалась каким-то чудом.
— Все это очень просто и глупо. Я могу тебе рассказать. В Париже все знают, и даже об этом сообщали газетенки. Жена моя была актрисой и тоже знаменитостью. Мари Клэруа…
— Я знаю это имя.
Она тут же пожалела о своих словах, но было уже слишком поздно. По-видимому, он отметил, что ей известно театральное имя его жены, а его нет.
— Она ненамного была моложе меня, — произнес он. — Ей перевалило за сорок. Мы женаты уже семнадцать лет. Моему сыну скоро будет шестнадцать.
Говорил он все это с каким-то отрешенным видом и вполне естественно смотрел на одну из фотографий, украшавших стену. Потом он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате, пока не кончил рассказывать.
— Прошлой зимой, совершенно неожиданно, она мне объявила, что покидает меня и будет жить с одним молодым актером, который только что окончил театральный институт и был принят в Комеди Франсэз. Ему был двадцать один год. Происходил этот разговор вечером в нашем доме в Сен-Клу… Это дом, который я построил, ибо я всегда любил собственные дома… У меня очень буржуазный вкус, надо тебе сказать…
Я только вернулся из театра… Она появилась вскоре после меня. Пришла ко мне в кабинет-библиотеку и, пока объявляла о своем решении с эдакой мягкостью, мне и в голову не могло прийти, что тот, другой, уже ожидает ее прямо у двери дома, сидя в такси, которое должно было их увезти.
Признаюсь вам…
Он тут же поправился:
— Признаюсь тебе, что я был так поражен, до такой степени ошеломлен, что попросил ее хорошенько подумать. Я понимаю теперь, какой смешной казалась ей моя реплика. Я ей сказал: «Поди поспи, малышка. Мы поговорим об этом завтра на свежую голову».
Тогда она мне призналась:
«Но дело в том, Франсуа, что я уезжаю прямо сейчас. Ты что, не понимаешь?»
Что же именно я должен понять? Что это было настолько срочно, что она не могла подождать до завтра?
Я действительно тогда не понял. Теперь, кажется, я понимаю. Но я вспылил. И, должно быть, наговорил много чудовищных вещей.
Она же не переставала повторять, сохраняя полное спокойствие и почти материнскую нежность в голосе:
«Как жаль, Франсуа, что ты не понимаешь!»
Они оба немного помолчали. Тишина была какая-то полновесная, абсолютная, в ней не чувствовалось ни тревоги, ни смущения. Комб закурил трубку так, как обычно это делал в некоторых своих ролях.
— Я не знаю, довелось ли тебе ее видеть в театре или в кино. Еще и сегодня она продолжает играть молодых девушек, и не выглядит смешной. Лицо ее, кроткое, нежное, немного печальное, украшают огромные глаза. Они смотрят на вас пристально, полные наивного простодушия. Ну, можно сказать, что это глаза косули, которая с потрясением и упреком разглядывает так зло ранившего ее охотника. Это в духе ее ролей, и в жизни она была такой же, как в ту ночь.
Все газеты об этом писали, одни культурно, деликатно, другие же откровенно и цинично. Этот юнец покинул Комеди Франсэз, чтобы дебютировать в одном из театров на бульваре в той же пьесе, что и она. Комеди Франсэз предъявила ему иск за нарушение контракта.
— А твои дети?
— Мальчик в Англии, в Итоне. Он там уже два года, и я хотел, чтобы ничего не менялось. Моя дочь живет у моей матери в деревне около Пуатье. Я мог бы вполне остаться в Париже. Я продержался там около двух месяцев.
— Ты любил ее?
Он посмотрел на нее, как бы не понимая, что она сказала. В первый раз так вдруг получилось, что слова не имели для них одинакового смысла.
— Мне предложили главную роль в одном серьезном фильме, где она была тоже занята, и я знал, что она туда в конце концов устроит и своего любовника. В нашем ремесле мы обречены постоянно встречаться. Вот один пример. Поскольку мы жили в Сен-Клу и возвращались вечером на машине, нам нередко приходилось видеть друг друга в ресторане Фуке, на Елисейских полях.
— Я хорошо знаю это место.
— Как и большинство актеров, я никогда не ужинаю перед спектаклем, зато довольно плотно ем после. У меня было постоянное место у Фуке. Они там заранее знали, что мне нужно было подавать. Ну и вот! Может быть, и не на следующий день, во всяком случае, совсем немного времени спустя после ее отъезда, там, в ресторане, оказалась моя жена, и была она не одна. Она подошла и поздоровалась со мной за руку так просто и естественно, что могло показаться со стороны, что мы разыгрываем сценку из какой-то пьесы.
