Читаем без скачивания Операция «Оверлорд». Как был открыт второй фронт - Макс Хастингс

Сержант Ганс Штобер из 17-й моторизованной дивизии СС без особых осложнений двигался в восточном направлении, пока с десятком своих уцелевших сослуживцев не достиг реки Див. Там они попали в хаос беспорядочного отступления. Действуя с беспощадной решимостью, они пробились через неразбериху и севернее Монт-Ормеля нашли дорогу, которая оставалась открытой, и в темноте проскочили с несколькими машинами перед самыми позициями канадцев. «Для тех, кто действительно хотел вырваться из котла, поляки никогда не были помехой», — с презрением говорил Штобер. В конце концов они достигли района сбора недалеко от Парижа, где сосредоточивались прибывшие с запада солдаты и реорганизовывались остатки войск. Через 10 дней они прибыли в Саарскую область. Отсюда их после трех дней отдыха и переформирования вновь направили на фронт с остатками 116-й танковой дивизии в составе заново сформированной боевой группы «Фик».

Генерал Ойген Мейндл из 2-го парашютного корпуса два часа провел в укрытии под разбитым «Шерманом» в нескольких ярдах от переднего края союзников в ожидании удобного момента, чтобы ускользнуть из котла. Как и у многих других в те суматошные дни, у него произошел целый ряд неожиданных встреч: со своим сыном; с генералом по имени Эрик Штраубе, которого он не без отвращения застал отдыхающим в полном комфорте со своим штабом, хорошо обеспеченным продуктами и вином; с командиром корпуса, которого он не сразу узнал, раскисшего и одиноко сидевшего на обочине дороги. В конце концов Мейндлу удалось вырваться из окружения во главе небольшой группы из нескольких десятков парашютистов и трех танков из 2-й танковой дивизии СС. Генерал Хауссер из 7-й армии во время марша вместе со своими солдатами был ранен шрапнелью и увезен из окружения на танке из 1-й танковой дивизии СС.

Лейтенант Фриц Лангангке из 2-й танковой дивизии СС с первых чисел августа носился на своем наскоро отремонтированном танке, двигатель которого хронически перегревался. Отказ двигателя на исходном рубеже контратаки на Мортен, вероятно, спас ему жизнь. Позднее, когда развалился фронт, на этом же танке «Пантера» он двигался на восток; горючее для танка экипаж набирал в канистры из брошенных машин. В один из последних дней пребывания в котле двигатель «Пантеры» снова загорелся. Экипаж оставил танк и продолжал дальше путь из котла пешком вместе с остатками немецкой армии. У Монт-Ормеля они присоединились к остаткам своей дивизии, найдя там свой танковый полк теперь уже под командованием майора Энцерлинга. Старый командир полка, упрямый полковник Тишен, офицер мейеровского склада, умер в бою у Мортена. Среди солдат распространилось настроение полной обреченности. Энцерлинг с серьезным видом побывал в каждом танковом экипаже, чтобы попрощаться. Чуть западнее реки Сена они наконец были вынуждены бросить свои машины, и каждый был предоставлен самому себе. Лангангке и вместе с ним еще восемь человек вышли к Сене возле города Эльбёф, в котором уже хозяйничало движение Сопротивления: везде развевались трехцветные французские государственные флаги и стреляли по немцам, проходившим через город. Лейтенант и его группа укрылись в одном из домов, обдумывая, что предпринять дальше. Не было никакого выбора, кроме как пересечь вплавь реку. Ни его орудийный наводчик, ни заряжающий плавать не умели, но надо было попытаться. Они утонули. Сам Лангангке достиг восточного берега реки, уцепившись за вздувшуюся тушу коровы, которую течением несло вниз вместе с множеством других несчастных животных и каких-то обломков. Он присоединился к своей части у Юи на реке Маас, откуда их направили на переформирование.

Эсэсовцы и некоторые солдаты вермахта все еще были полны решимости сражаться, негодуя и возмущаясь всеобщей утратой воли продолжать борьбу. Лейтенант Эрнст Краг из батальона штурмовых орудий 2-й танковой дивизии СС наткнулся на группу танковых экипажей вермахта, которые собирались взорвать новые «Пантеры», только что доставленные из Германии для восполнения потерь. Рассвирепевший Краг приказал им передать танки в исправном состоянии своим солдатам, и так в их распоряжении оказалось пять танков. «Что вы делаете? Или даже ваши командиры начали действовать по принципу «домой в Рейх»?» — с ожесточением отчитывал Краг армейских танкистов. Полковник Курт Кауфман, начальник оперативного отделения штаба учебной танковой дивизии, вышел из окружения в одежде, в которой спал, все штабное оборудование и документы дивизии пропали, когда американцы прорвались в расположение штаба дивизии. В наказание за откровенные разговоры о безнадежности военной обстановки он был направлен на Восточный фронт.

Ефрейтор Адольф Хоенштейн из 276-й пехотной дивизии, по его рассказу, вместе с десятком других солдат двигался на восток из котла, полностью потеряв связь со своей частью. Один генерал прошел вдоль колонны медленно шедших солдат и сказал им, чтобы каждый действовал самостоятельно, поскольку они окружены. Хоенштейн ответил, что это его особенно не беспокоит, «поскольку в России нас то и дело окружали». Он был одним из немногих из состава 6-й армии, которым удалось вырваться из-под Сталинграда. Они подошли к замку, где остановились, с горечью уставившись на прекрасную библиотеку, разнесенную артиллерийским обстрелом. Около полудня 20 августа они залегли в поле, в отчаянии обдумывая, как им пересечь открытую местность, усеянную тушами убитых лошадей, горящими машинами, ранеными солдатами, все еще находящуюся под ожесточенным артогнем. Вдруг огонь прекратился. Возникли слухи, видимо необоснованные, будто заключено местное перемирие на время, пока немецкий госпиталь передадут союзникам. Воспользовавшись наступившим затишьем, они бросились через дымящийся хаос, вброд перешли речку Див и вышли к Сен-Ламберу. Многие солдаты, сказал Хоенштейн, уже не стремились бежать, а просто слонялись в надежде на более безопасный исход — плен. Дома в Сен-Ламбере были битком набиты солдатами вермахта, бросившими оружие и имевшими при себе только белые простыни, чтобы как-то ускорить сдачу в плен. Солдаты говорили, что дальше на восток пробиться невозможно.

В церкви Хоенштейн нашел десятки раненых, которым врачи оказывали первую помощь при совершенно скудных возможностях, и нескольких генералов. Ефрейтор встретил полковника, который сказал, что собирается прорываться на танке, и если ефрейтор хочет, то может присоединиться к его солдатам. В ту ночь с наступлением темноты они встали за танком и двинулись на восток. Однако за этим визжавшим тормозами чудовищем они чувствовали себя крайне напряженно, потому что теперь танк стал для них скорее источником опасности, чем гарантом спасения. Они решили отделаться от танка и продолжать путь без него. Начался дождь, а у ефрейтора был только слабый фонарик, чтобы проверять направление движения по компасу. В 5.00 21 августа они подошли к деревне Кудеар, где дома спокойно догорали на фоне первых проблесков утреннего рассвета. Послышались голоса. Ефрейтор и его спутники напряженно прислушивались к ним из своего укрытия за деревьями, чтобы определить, к какой армии принадлежали солдаты. Наконец они осторожно двинулись вперед, и тут с безошибочным немецким выговором прозвучало: «Стой!» Они вышли на оборонительные рубежи 10-й танковой дивизии СС.

В последующие дни они упорно шли на восток, стараясь опередить войска союзников. В небольшой деревушке Ле-Сап возле Вимутье им довелось увидеть такую картину: почти все население собралось вокруг столов, уставленных пищей и вином для встречи своих освободителей. Изнуренные, отчаявшиеся немецкие солдаты забрали со стола что могли. Опасаясь внезапного нападения бойцов местного Сопротивления, Хоенштейн сказал испугавшимся французам: «Я и мои солдаты просто хотим пройти через деревню. Через несколько часов у вас будет шанс убедиться, насколько лучше будет обращаться с вами другая армия, по сравнению с нашей». Они двинулись в путь, ведя перед собой под дулом пистолетов мэра и священника, пока не вышли на безопасное место за населенным пунктом. 25 августа они пересекли Сену у Эльбёфа, усевшись на танк, который переправляли через реку на единственном уцелевшем пароме. В это время переправа была уже под артиллерийским огнем. «После Нормандии, — сказал Хоенштейн, — у нас уже не было никаких иллюзий. Мы поняли, что нас прижали к стене».

Когда первые подразделения союзных войск вошли на территорию котла, тысячами собирая пленных, они ужаснулись открывшейся картине:

Дороги были забиты искореженной техникой, вздувшимися трупами солдат и лошадей, — писал капитан Десмонд Скотт. — Куски форменной военной одежды прилепились к танкам и полугусеничным машинам, а обрывки и остатки человеческих тел висели в немыслимом виде на обгоревших живых изгородях. Изувеченные лошади лежали в лужах высохшей крови, уставившись открытыми глазами в небо. Два туловища в серой одежде, оба без ног, прислонились к глинистой обочине как будто в молитве. Я споткнулся о пишущую машинку. Кругом разбросаны бумаги, разорвано несколько мешков с почтой. Я поднял фотографию улыбающегося молодого немецкого рекрута, стоявшего между своими родителями: два крестьянина уставились из фотографии на меня с укором во взоре… Как ни странно, но участь лошадей меня больше расстроила. Оставаясь в упряжке, они уже не могли убежать и лежали теперь, запутавшись, мертвые. Их большие, широко раскрытые глаза смотрели на меня, полные страдания. Этот вид выворачивал душу, и казалось, сердце не выдержит. Мы скорее поспешили обратно к своим обязанностям на аэродроме возле Байё.[263]