В журнале статьей заинтересовались. Замредактора, который, собственно, и вел журнал, пригласил меня, расспросил, напоил хорошим кофе и сообщил следующее: получен положительный отзыв от авторитетного ученого, теперь статью послали к другому авторитету, но это так, для проформы; редколлегия решила публиковать статью в одном из осенних номеров. Я послал Штейнбергу телеграмму, заканчивающуюся словами «виват соавтору со чады и домочадцы».
Кстати, о чадах. Как раз тем летом Галочка окончила школу и прилетела в Ленинград поступать в медицинский. Само собой, с ней прилетела Вера Никандровна…
– Вы с ума сошли, такую тяжесть тащить из Гаджинки! – С этими словами Люба встречает, впускает в квартиру гостей. – Здравствуйте, Верочка! Здравствуй, Галочка, миленькая!
Женщины обмениваются поцелуями и междометиями, а Круглов, принявший из рук Веры Никандровны сетку с огромным арбузом, качает головой:
– Ну и ну! Арбуз величиной почти с земной шар.
– Не могли же мы, дядя Юра, оставить вас без любимого фрукта, – звонко объявляет Галя, смеясь и подставляя щеку для поцелуя.
– Вас? Да ты что, Галочка? Забыла, что мы на ты?
Галя стала прехорошенькой девушкой. Ей восемнадцать!
Темно-русая, как Вера Никандровна, невысокая, хорошо сложенная, она все время в движении, вскакивает, ходит по комнате, не сидится ей на месте. И загорелое лицо подвижно, изменчиво, то выражает интерес к тому, что рассказывает мать о конкурсе в мединститут и об ее, Гали, шансах, то – мимолетную скуку. Всякому шутливому слову она рада, хохочет по-детски, долго, до полного насыщения смехом.
– Ну а как там поживает великий альпинист? – вопрошает Круглов. – Все лазит по горам или перешел на горизонтальный образ жизни?
– Горизонтальный образ жизни! – со смехом подхватывает Галя.
– Лазит, лазит, – говорит Вера Никандровна. – В апреле стукнуло шестьдесят, я просила: уймись, выйди на пенсию. Не хочет. Мы «Запорожец» купили, Леня выучился водить, гоняет как молодой…
– Папа и есть молодой! – подтверждает Галя энергичным кивком. – Потому что горный воздух, движение.
– Дядя Юра не горным воздухом дышит, – смотрит Вера Никандровна на Круглова, – а отработанным бензином, а тоже… не назовешь старичком…
– Да, – кивает Люба, – мы с вами, Верочка, стареем… Ну вы не очень, – спохватывается она. – А я ужасно что-то расплылась, и болячки всякие появились. А наши мужья хорошо держатся. И слава богу!
– Слава, конечно, богу, – кивает Круглов, – но и слава нашим женам, которые пекутся о нас денно и нощно.
– Аминь, – завершает Вера Никандровна, все глядя на него. – А у тебя, Юра, хорошее настроение.
– Еще бы! Такие гости… такой арбуз…
– Не от гостей. От еще чего-то.
– Ладно, ладно! Ясновидящая… Так когда у тебя, Галочка, экзамен по биологии? Седьмого? Натаскать надо?
– Сама управлюсь! – задорно звучит Галин голос.
– Штейнберг ее натаскивал, – говорит Вера Никандровна. – Правда, я не уверена, что его взгляды на сей предмет совпадают со взглядами экзаменаторов.
– Пусть, пусть Юра проверит, – говорит Люба. – Он хороший учитель. Гордость нашей школы.
– Ну что ты! Я – страх и ужас методистов РОНО. До чего мне, ребята, надоели методисты! Всё-то они знают лучше всех. – Круглов тянется к тренькнувшему телефону. – Слушаю. Да. А, добрый вечер, Анатолий Кузьмич… Нет, ничего. – Некоторое время он слушает, помрачнев. – Понятно. Но вы говорили, что вторая рецензия – просто так, для проформы… Понятно… Да, это было бы вызовом, конечно, конечно. Понимаю, Анатолий Кузьмич, ваше огорчение. Нет, не заеду. Пришлите, пожалуйста, с курьером. Или у вас нет курьера? Ну прекрасно. Всего хорошего.
Он кладет трубку. Сидит в задумчивости.
– Что случилось, Юра? – встревожилась Люба. – Это из редакции?
– Вот и испортили хорошее настроение. – Круглов выходит на балкон.
Отсюда, с двенадцатого этажа, проезжая улица в пыльно-зеленых берегах кажется широкой рекой, полной движения, шума моторов, гула голосов у гастронома напротив. Течет река обыденной жизни. Лето. Ранний вечер.
Люба выходит на балкон, прислоняется плечом к плечу Круглова, заглядывает мужу в лицо:
– Юра, звонили из журнала? Что-то со статьей?
Он говорит очень спокойно:
– Рогачев написал разгромную рецензию. Завтра я набью ему морду…
Он прохаживается у подъезда института, вдоль наивных облупленных колонн XVIII века. Поглядывает на часы. И, похоже, нервничает – то принимается бормотать что-то, оглядываясь, то споткнется на ровном месте. Видно, что ему не по себе.
Ну наконец-то! Прекрасно одетый, в шляпе, с кейсом в руке выходит из института Рогачев. Каким он стал седым и солидным за минувшие годы! Нет, не растолстел, но, как бы лучше выразить, раздался по-начальственному в плечах и ниже. Неторопливая и отчужденная повадка появилась у Глеба Алексеевича. Его сопровождает молодой сотрудник, тоже при галстуке и при кейсе, он что-то говорит маститому коллеге, а тот слушает с благосклонной полуулыбкой. И уже Рогачев подходит к своей машине…
– В чем дело? – Он вскидывает взгляд на внезапно выросшую перед ним фигуру. – А, это вы, Юра…
– Да, я. Не ожидали?
– Если вы хотите поговорить со мной, то попрошу в четверг после двух.
– Я не хочу говорить с вами.
– Тогда… – Рогачев выдвигает вперед плечо, намереваясь шагнуть к машине, но Круглов недвижим. – Посторонитесь, пожалуйста, Юра.
– Глеб Алексеевич, один только вопрос. Вы в рецензии написали: вряд ли исследование тончайшего механизма питания клеток головного мозга доступно школьному учителю и альпинисту, не оснащенным современным лабораторным оборудованием.
– Я написал не так.
– Ну, смысл именно такой. Вы что же, забыли, что мы в те годы, когда готовился эксперимент, профессионально занимались физиологией под вашим пристальным руководством?
– Ничего я не забыл, – сдержанно говорит Рогачев, – и вообще здесь не место.
– Товарищ, – вклинивается между Рогачевым и Кругловым молодой сотрудник, – осадите назад. Не приставайте к профессору…
В следующий миг он отлетает в сторону, отброшенный Кругловым.
– Это хулиганство! – кричит Рогачев. – Вы не смеете, Круглов…
– Посмею раз в жизни! – С этими словами Круглов наносит сокрушительный удар в профессорскую челюсть.
Но это происходит только в его воображении.
По-прежнему он стоит, молчаливый, на балконе, под которым синими, желтыми кораблями течет река вечерней жизни.
– Не смей, – говорит Люба, обеспокоенно заглядывая ему в глаза, – слышишь, не смей связываться с ним. Ты слышишь, Юра?
Круглов кивает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
