Он солгал, чтобы поскорее отделаться от Лели.
— Я приду узнать, — сказала Леля тоном, не допускающим возражения. — Я буду завтра на Северной.
Леля сдержала свое слово. Как только на рассвете послышалась канонада, Леля бросилась в кабинет отца и искусно разыграла роль, уверяя, что страшно боится оставаться дома, так как, вероятно, сюда будут долетать снаряды.
Капитан собрал кое-какие вещи, отдал Ивану некоторые приказания и, взяв шлюпку, отвез Лелю на Северную, а сам поспешно вернулся домой.
Леля для виду заехала с отцом в дом вдовца Пашутина. Леля очень любила семилетнюю дочурку Пашутина Манечку, но на этот раз она даже не осталась успокаивать девочку, которая, испугавшись бомбардировки, истерически плакала и никак не могла привыкнуть. Перепуганный отец, как мог, утешал ребенка и был очень обрадован приходу Лели, к которой девочка прильнула, как к старшей сестре. Но, пробыв здесь не более получаса, Леля вскоре после отъезда отца под благовидным предлогом вышла из дома Пашутина и отправилась к Константиновской батарее.
Здесь ей сказали, что никакого Татищева нет и не было, и наконец от самого батарейного командира Леля узнала, что Татищев по-прежнему находится подле Николаевской батареи, по ту сторону Главной бухты. Леля тотчас хотела отправиться туда, но это было невозможно, так как все шлюпки были заняты. Она вернулась в дом Пашутина, прося, чтобы он помог ей найти шлюпку, так как она тревожится за отца и поедет назад к Килен-бухте. Пока длились все эти поиски и переговоры, с моря грянули небывалые еще залпы и вся Северная сторона была потрясена этими грозными звуками. Не помня себя, Пашутин схватил за руку свою дочурку и, забыв о Леле, бросился к пристани. Леля также побежала на пристань и здесь встретила отца, приехавшего за нею. Они уже садились в шлюпку, как вдруг совсем незнакомая девушка прыгнула туда же, умоляя взять ее с собою. Разумеется, капитан согласился. Пашутин с своей дочуркой в другом челноке еще раньше переправился на Графскую и, совсем обезумев, бегал взад и вперед по пристани, таща за собою девочку, которая попеременно то кричала, то всхлипывала.
Граф Татищев находился в начале морской канонады на Николаевской батарее, потом был послан с поручением от батарейного командира ко дворцу. Оттуда он из любопытства отправился на пристань, увидел незнакомого офицера ластового экипажа, бежавшего со своей маленькой дочерью, потом увидел шлюпку и, обладая хорошим зрением, сразу узнал капитана и Лелю. Первым побуждением его было махнуть платком. Леля гребла и сидела так, что могла видеть его, но она опустила глаза, наблюдая, по-видимому, за взмахами весла и не замечая графа. Когда упал первый снаряд, шлепнувшийся саженях в двух от шлюпки, Татищев невольно зажмурил глаза; открыв их, он увидел, что шлюпка повернула к Килен-бухте и, по-видимому, не потерпела повреждений. Теперь Леля повернулась к графу так, что не могла его более видеть; граф с замиранием сердца продолжал следить за движениями шлюпки, искусно направляемыми опытной рукою капитана. Вот еще несколько взмахов — и они будут близ берега… Наконец-то причалили!
Тогда только у графа мелькнула себялюбивая мысль: а ведь если бы Леля погибла, с нею канула бы в вечность одна из худших совершенных им подлостей… или, правильнее, глупостей, так как всякая подлость коренится в какой-нибудь глупости…
Эта мысль была мимолетна по двум причинам: во-первых, самому графу она показалась чересчур чудовищною; во-вторых, его внимание снова было привлечено офицером, имевшим вид сумасшедшего, бегавшим по пристани и по площади со своим ребенком.
"Не предложить ли ему помощь?" — подумал Татищев, но вспомнил, что давно пора возвратиться на Николаевскую батарею, и поспешил туда.
На пути он встретил офицера из числа своих сослуживцев, который сообщил ему, что у них вызывают охотников с целью узнать об участи батареи номер десятый, которая буквально осыпана градом неприятельских снарядов, и пройти туда нет никакой возможности, если нет охоты идти на верную смерть.
— Что за пустяки, — небрежно сказал граф, — жаль, что меня не было. Я бы первый вызвался идти.
— Так что же, время еще не ушло, идите, — с досадой ответил товарищ. Но, по-моему, это будет не храбрость, а безумие…
— Смотря по тому, что называть храбростью, — ответил граф своим ровным, спокойным голосом. — У нас есть офицеры, сидящие на задних дворах и в подземельях и считающие себя храбрыми…
Татищев поспешил к батарейному командиру и заявил о своем желании идти. Батарейный покачал головою и недоверчиво сказал:
— Попробуйте, господин поручик… Боюсь только, что и вы вернетесь, подобно двоим, которые отправились раньше вас… Один вернулся без кисти руки — перебило осколком, — другой хотя и цел, но ни жив ни мертв; оба не прошли и полпути.
— Быть может, моя звезда счастливее, — сказал граф. — Я немного фаталист и теперь почему-то твердо уверен, что выйду невредим… Сейчас видел шлюпку, шедшую под градом снарядов; в ней были две женщины — ничего, уцелели. Отчего бы и мне не уцелеть?
— Как хотите, господин поручик… не могу вас удерживать, но и посылать не имею права в такую баню… Попытайте счастья… Авось Бог милует, пройдете…
Татищев отправился.
В начале пути чувство самосохранения сильно заговорило в нем, и он чуть было не вернулся. Но самолюбие взяло верх, и он продолжал идти и мало-помалу так присмотрелся и прислушался к частому полету всевозможных снарядов, что стал думать: "А ведь, в самом деле, это вовсе не так страшно, как кажется сначала!" Далее он уже шел машинально, и притом теперь было все равно куда идти: и за ним, и перед ним, и справа, и слева — везде гудели, шипели и с треском разрывались в "воздухе гранаты и бомбы. Сначала граф шел больше траншеями, но, убедившись на опыте, что траншеи весьма мелки и что туда падают снаряды в большом изобилии, вылез и пошел прямо.
Десятая батарея стояла одним фасом к морю, другим — к Карантинной бухте, третий фас был обращен в поле, к шестому бастиону.
Татищев шел полем. На всем поле не было видно ни души, но зато всюду, как булыжники, валялись осколки снарядов. Татищев увидел уже бухту и за ней возвышенность — то самое место, где был знаменитый в древней русской истории Херсонес. Чудные переливы холмов, которыми не раз любовался Татищев, теперь не обратили на себя его внимания. Татищев вспомнил только, что еще недавно в этой самой бухте офицеры их батареи, и в том числе он сам, стреляли диких уток. Теперь поверхность бухты то и дело взметывала фонтаны от падавших в нее снарядов.
Батарея номер десятый была уже близко, но по приближении к ней инстинкт самосохранения снова заговорил в графе. Он стал наклонять голову и ускорил шаги.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
