теперь я понимаю его мотивы. Как бы я ни злился, думаю, в аналогичной ситуации я поступил бы так же. Мне бы не хотелось, чтобы все жалели меня шесть месяцев, беспокоились и постоянно суетились. Внезапно я вспоминаю, как мама спорила с ним по поводу прогулки в День благодарения, не хотела идти после ужина, говорила, что день и так выдался активный. Я-то думал, она волновалась из-за Мэри-Энн, а теперь понимаю, что она говорила это папе. Она хотела, чтобы
он поберег себя.
Я закрываю глаза и пытаюсь размеренно дышать. Сердце бьется тяжело и гулко, будто отдается даже в кончиках пальцев, а такого прилива адреналина мне сейчас точно не надо. Когда удается наконец замедлить дыхание и открыть глаза, я понимаю, что камень на душе стал, кажется, еще тяжелее.
Я медленно поднимаю голову, утираю слезу рукавом худи.
– Тебе нельзя уходить, – говорю я. Других вариантов просто нет. – Тебе нельзя уходить.
– Придется, малыш. Но, обещаю, с тобой все будет в порядке.
– Не будет. – Глаза у меня аж горят от слез.
– Еще как будет, ведь я не знаю никого сильнее тебя. Я любил тебя с той самой секунды, когда ты открыл глаза. Медсестра протянула мне крошечное, скользкое тельце…
Я невольно усмехаюсь.
– …ты посмотрел на меня, и у тебя был такой проницательный взгляд. Твоя мама говорит, я все выдумал, что ты никак не мог меня узнать. По ее словам, у новорожденных даже взгляд не сразу фокусируется, но я знал, что ты меня увидел. И в тот день ты стал моим лучшим другом.
Мне хочется выть от боли, но я заставляю себя молчать.
– Ты тоже мой лучший друг, – просто говорю я. – И ты лучший отец на свете, о таком и мечтать нельзя. В смысле ты способен посрамить всех пап этого мира. Они будут просто растоптаны.
Он криво улыбается.
– Чертовски верно. – Дыхание его снова становится поверхностным, а голос дрожит от переизбытка эмоций. – Запомни: где бы я ни был, я всегда рядом. И всегда буду присматривать за тобой.
Я сжимаю его руку, ощущая невыносимую тяжесть неизбежной утраты. Я так не могу. Не могу попрощаться с ним. У меня болит душа при мысли, что это, возможно, один из последних наших разговоров. А ведь этот человек определил всю мою жизнь. Привил мне ценности, по которым я живу по сей день. Что, черт возьми, я буду делать без его мудрых советов? Кто будет меня направлять?
– И я прошу тебя пообещать мне, что ты не свернешь с пути, который мы помогли тебе проложить. Ты поедешь в Чикаго и зарегистрируешься в тренировочном лагере. Ты выйдешь на лед в первой игре НХЛ и, посмотрев вверх, вспомнишь, что я там, что я смотрю на тебя.
Я снова начинаю плакать.
– Пообещай, Шейн.
Мне удается кивнуть. Я крепче сжимаю его руку.
– Обещаю.
– Хорошо, – он тихо посмеивается. – Осталась всего одна просьба, клянусь, больше ничего не потребую.
У меня не выходит рассмеяться в ответ. Душевная боль слишком велика.
– Пообещай, что позаботишься о маме и сестре. Мне надо услышать, как ты это скажешь.
– Конечно, позабочусь. Я всегда буду заботиться о них.
– Хорошо, – повторяет он.
На мгновение в палате повисает тишина. Я слушаю, как папа дышит – кажется, снова поверхностно. Слабо. И взгляд у него затуманивается.
– Ты как? – спрашиваю я.
– Да просто устал. Может, немного вздремну.
– Мне позвать маму?
– Давай.
Утерев слезы, я направляюсь к выходу, но у самой двери папа окликает меня.
– Я люблю тебя, сынок.
– Я тоже люблю тебя, папа.
Три дня спустя отец умирает.
Глава пятьдесят первая
Шейн
Просто не хочу здесь находиться
– Ты нормально? – беспокойно спрашивает Диана.
На дворе воскресенье. Пять дней назад папа умер в больнице. Я, мама и моя сестра были рядом.
Не знаю, может, он специально все так устроил. Может, знал, что все случится прямо сейчас. Было утро, мы сидели у него в палате и смотрели телевизор – я на стуле, а Мэри-Энн у него на кровати, прижавшись к его груди. Мама взяла ноутбук и пошла вниз – надо было поработать, и тут папа неожиданно попросил Мэри-Энн:
– Может, сходишь за мамой, приведешь ее сюда? Побудем немного вместе, вчетвером.
Мэри-Энн тут же бросилась вниз, а вернулась уже с мамой. Через пятнадцать минут папы не стало.
Думаю, у него было предчувствие.
Теперь мы дома, в Хартстронге. Собралась толпа соболезнующих, и горе витает в воздухе подобно густому, удушающему дыму. Все тихо переговариваются, время от времени кто-нибудь шмыгает носом. В углу гостиной – стол, утопающий в цветах и венках, на нем – большое черно-белое фото моего отца. Я не могу смотреть на него без слез, а потому стараюсь держаться от этого угла как можно дальше.
На сами похороны допускали только ближайших родственников. Папу похоронили в Берлингтоне, рядом с его родителями. Они тоже оба умерли молодыми – я понял это, стоя на кладбище и глядя на их памятники. Дедушке на момент смерти было чуть-чуть за шестьдесят, бабушке – пятьдесят пять. Жизни обоих унес сердечный приступ. А вот на папину долю выпал сраный рак, которого у него в семье вообще никогда не было. У вселенной хреновое чувство юмора.
Когда мы вернулись из Берлингтона, Диана ждала нас дома. Она приехала заранее – помочь маминым родителям подготовить дом к поминкам. Теперь она стоит рядом. На ней черное платье до колен, а с лица не сходит встревоженное выражение.
– Что? О, я в порядке.
Озираясь, я гадаю, сколько еще нам придется здесь пробыть, сколько все эти люди будут находиться у меня дома, подходить с печальными лицами и выражать соболезнования. Люди повсюду. Кого-то я знаю, кого-то нет, и бесконечный поток лиц складывается в размытую мозаику горя.
Я стараюсь сохранять спокойствие, держать себя в руках, но у меня уже пот начинает течь по шее. Комната расплывается перед глазами. Хочется сбежать, пока меня не настигли очередные дальние родственники, с которыми я не виделся годами. Все они говорят одно и то же: какая трагедия, что у меня больше нет отца, как они мне соболезнуют. Все вокруг медленно тускнеет, пока знакомый голос не возвращает меня в реальный мир.
– Шейн. Не похоже, что ты в порядке.
– Просто не хочу здесь находиться, – шепчу я Диане.
– Знаю. – Она берет меня за руку и слегка сжимает пальцы.
Мама вместе со своей сестрой-близняшкой, моей тетей Эшли, стоит у стола с закусками.
