После ухода Бартелеми усадьба казалась покинутым и разоренным гнездом — куда грустнее, чем до его посещения.
Однажды, когда она купала своего сынишку в старой лошадиной поилке, один из возничих, доставлявших нарубленный Мадаленой тростник в Ванн, завернул во двор. Ему было что рассказать, и покуда они с Мадаленой нагружали охапки используемых для подстилки в домах стеблей тростника на старую телегу, болтун говорил непрестанно.
— Есть, есть справедливость на этом свете, Мадалена, подруга моя сердечная, — изливался в нежных чувствах возчик. — Сам Господь навострил стрелы свои, чтобы как следует припечатать де Ронсье!
— Что ты имеешь в виду? Ну-ка, выкладывай! — потребовала Анна, вытаскивая маленькое тельце, с которого ручьями стекала вода, из корыта. Взяв ребенка на руки, завернула его в холстину, заботливо приготовленную заранее, и подошла к телеге. — Граф умер?
Сама Анна не была знакома с графом, но знала, что он будет держать ответ на Страшном Суде за гибель семьи Раймонда. Это он влил желчь и ненависть в душу ее любимого — столько ненависти, что тот без сожаления покинул ее беременной, чтобы мстить. Она графа и ненавидела, и боялась.
— Нет, Господи помилуй, еще не сдох, но то, что с ним стряслось, по мне так еще хуже. Говорят, что это случилось после того, как он до смерти забил служанку за отказ прилечь с ним. — Собственно говоря, это было не совсем так, но возчик был прирожденным рассказчиком, и, повторяя свою историю каждый новый раз, он не стеснялся приукрашивать ее как мог. — И тогда Бог послал ему припадок, и он свалился на пол с пеной на губах. Так с тех пор больше и не шелохнулся. И речь тоже отнялась.
— Мало ему, — промолвила Мадалена, горестно скривив рот. Груз печальных воспоминаний все еще лежал на ней.
— И Господь так посчитал. Граф и его жена были выкинуты на улицу из их большого грязного замка. Живут теперь на милости монахов.
Как только возчик удалился, Анна поспешила обсудить полученные новости с Кларой, которая, если ее удавалось хоть немного оторвать от вечной грусти о былом, оказывалась неоценимым источником информации о Раймонде и его семье. Анна очень жалела, что не узнала о несчастьях своего врага до ухода Бартелеми. Слышал ли Раймонд эти добрые вести? Если он теперь принадлежит к свите Арлетты, как это отразится на нем самом? Мог ли он вернуться домой?
Наконец Анне надоело обмениваться предположениями с немногословной Кларой, которая постоянно говорила одно и то же, в тысячный раз повторяя, что ей просто замечательно жилось в Кермарии до того, как граф Франсуа все порушил и сжег. Эти новости вызвали очередной поток жалоб и стенаний.
— Клара, — уже сердясь, сказала Анна. — Слишком ты любишь оглядываться назад. Попытайся смотреть вперед.
— Но то, что было, уже не вернется, — причитала служанка.
— Того, что было, нет. Будет по-другому, может, еще и получше.
— Не верю я в это…
— О, Клара!
К концу лета Анна совсем намучилась со своей подружкой.
Каждый день она брала Жана на руки и шла смотреть на дорогу; напрягая глаза, высматривала идущих и едущих, начиная от самого горизонта. Она жила надеждой, что ее Раймонд должен вот-вот вернуться. Когда надежды иссякали, молила Бога, чтобы хоть Бартелеми возвратился к зиме.
Наступил декабрь, принеся с собою суровые морозы, но веселого менестреля было не видать и не слыхать. Они не жалели хвороста, разжигая огонь в большом зале как можно жарче, и сидели чуть ли не вплотную к очагу. Но стоило только отодвинуть табурет на шаг от обжигающего жара, как мороз кусал за пальцы рук и ног, за носы и уши. Зал строился с таким расчетом, чтобы в нем жила прислуга рыцаря. Если бы в нем собралось человек двадцать — всем было бы тепло.
Анна отправилась к Джоэлю и Мадалене. Трещину в стене их хижины кое-как заткнули тростником, но выросший от сырости мох на стенах так и остался.
— Я была бы счастлива, если бы вы перебрались в господский дом, — сказала Анна. — Нам троим — Кларе, Жану и мне — в нем очень пусто и одиноко.
Брат и сестра переглянулись.
— Там и намного суше, чем у вас, — продолжала уговаривать Анна. — Чем больше народу будет жить вместе, тем теплее будет всем. Подумайте.
— Чего тут думать? — сказал Джоэль. — Прошлой зимой у моей сестры от сырости заболели легкие. Она прокашляла половину весны. Мы будем рады составить вам компанию — покуда не вернется господин Раймонд.
Анна улыбнулась. Непохоже, чтобы этим летом Бартелеми удалось повидать Раймонда. Что ж, этой зимой они будут распевать песни, которым трубадур научил их, и к ним присоединятся Мадалена и Джоэль.
Может, с Божьей помощью, Бартелеми разыщет милого друга на следующее лето.
Пришла весна.
У Арлетты не было вестей ни от Плантагенетов, которым она писала, ни от епископов, ни от Папы Римского. Ей не оставалось ничего другого, как ждать.
Время тянулось очень медленно.
Клеменсия передала ей, что короли и принцы заняты войной друг с другом.
Король Филипп вторгся в северную Аквитанию, и герцог Ричард прекратил платить оммаж французскому королю. Его отец, король Генри высказал свое неудовольствие по этому поводу, и полоса распрей продолжалась до самого 1189 года, когда король Генри скончался.
А Арлетта все сидела в своей башне.
Королем Англии теперь стал герцог Ричард, он же являлся вассалом короля Филиппа, как правитель Аквитании. Дела запутывались.
Клеменсия собирала для своей госпожи все местные сплетни и слухи. Она сообщила, что общее мнение обитателей замка все больше склоняется на ее, Арлетты, сторону, с каждым новым днем, проведенным ею в заточении. Они в ее честь перекрестили Коричневую башню в Девичью.
Наемник Госвин, в чьем кошельке отроду не было ни одной монетки, по-видимому обнаружил какой-то таинственный источник наживы и относительно разбогател. Ходили слухи, что он вскоре уволится с графской службы и намерен стать купцом.
В начале августа 1189 года у сэра Луи и леди Петрониллы родилось дитя — сын, которого назвали Вильям. Показная радость самой Петрониллы по этому поводу пришлась очень не по душе графу Этьену; он удалился из зала сразу после церемонии имянаречения и не принял участия в торжественном пире. У самой Петрониллы после родов приключилось что-то вроде мигрени, которая чуть не довела ее до сумасшествия. Несколько месяцев она лежала в постели и приходила в себя.
Не удовольствовавшись замосткой своего Парижа — представить только, мощеный город! — король Филипп Французский расширил свою столицу за счет предместий и распорядился строить новую окружную стену.
