на другую. Чистую. Лишь в редких каплях после талого снега. А затем он повёл левым плечом, словно бы разминал. Так странно… Что там творилось в «отстойнике», куда её привезли? Массовая авария? Взрыв? Падение башенного крана? Запутавшийся мозг никак не мог сложить очевидные факты.
Из-за количества мыслей, что пришлись на долю секунды, голова вновь закружилась, и Рене устало вздохнула. Даже малейшее напряжение вызывало приступ острой затылочной боли, которую пока удавалось сдержать лишь присутствием Энтони. Рене не хотела бы его беспокоить и доставлять лишних хлопот, однако почему-то с завидным постоянством делала именно это – беспокоила и приносила проблемы. Она посмотрела в тёмное окно – вечер, ночь или раннее утро? Зима в Квебеке – это двенадцать часов темноты… Тем временем Энтони, видимо, заметив нервный взгляд, потёр ладонью лоб и резко, почти зло бросил:
– Не смей! Никогда не смей оправдывать того, кто сделал это с тобой.
Он неожиданно замолчал и как-то странно посмотрел на дверь, за которой царила непривычная больничная суета. А Рене вдруг почувствовала, как резко навалился неестественный сон. Лекарства всегда действовали именно так – грубо, почти бессовестно вырывали из реальности. Но ей очень нужно было договорить.
– Вряд… вряд ли… он с-со зла, – невнятно пробормотала она и сползла вниз по подушке. Веки закрылись. Где-то совсем рядом раздался глухой скрежет табуретных ножек, который пытались сделать чуть тише, но голову Рене всё равно на мгновение прострелило убийственной болью. Попробовав улыбнуться, она ощутила, как ленивый рот бессвязно пробормотал: – У т’бя… опять… миг-г-грень…
– Нет, – донёсся словно издалека ласковый голос. – Это уже твоя.
И прежде, чем влитые лекарства взяли под контроль больное сознание, Рене успела задать последний вопрос, который почему-то казался удивительно важным.
– Ты… остан-н-нешься… здесь?
–Oui… Mon petit rayon de soleil58, – улетел в космическую круговерть шёпот, и что-то дотронулось до наливавшегося тяжелой болью рта.
Рене чувствовала, как бьёт в лицо ветер. Влажный, уже зимний, такой холодный и свежий, что его порывы легко пробирались даже под толстую куртку. От него слезились глаза и перехватывало дыхание, свистело в ушах и трепало выбившиеся из прически волосы. Здесь, в Монреале, сырость зимы ощущалась намного сильнее, чем в холодном Квебеке, где время от времени буйствовали снежные шторма. Большой город же просто не давал им разгуляться, но зато копил в себе тепло зданий и подземных тоннелей, которые растапливали лёд даже на покрытых булыжниками улицах. Вот и сейчас тёмная, как сама наступавшая ночь, дорога искрила жёлтыми слепящими пятнами фонарей. Они вспыхивали огненной вереницей даже под плотно зажмуренными веками, и Рене считала их, словно пролетавшие вместе с ними секунды. Один, два… двенадцать. Однако на двадцать первом она услышала голос:
– Открой глаза. Посмотри!
Ей безумно этого не хотелось. Отчаянно и почти до ужаса, из-за которого на холодном металле свело замёрзшие пальцы. Рене было страшно. Но подобно едва ли не каждой влюблённой девчонке, она отчаянно хотела скрыть свою слабость. Ведь, когда ты без ума от кого-то, то даже переплыть океан кажется сущей безделицей. Всё ради вашего общего смеха, его одобрительных взглядов, разделённых на двоих общих воспоминаний, которые можно лелеять потом в темноте бессонного одиночества. А оно обязательно будет, потому что влюбленность должна быть такой – безвозмездной. Приносить радость за счёт счастья другого. Рене не знала насколько хватит её собственных чувств, но прямо сейчас готова была отдать всё на свете за бледную улыбку, за день без мигрени, за интересные случаи, виртуозные операции, закрытое на замок кладбище. А потому она досчитала до трёх, распахнула глаза и задохнулась от ощущения скорости.
Энтони был прав, это стоило видеть. Как в фантастическом фильме, неоновые огни образовали коридор и открыли портал в нечто неизведанное. Жёлтый свет фонарей смазывался по бокам в одну яркую линию, отчего Рене казалось, что они мчат в тоннеле огня. Она чувствовала, как отдаётся в ладони вибрация железного сердца, слышала радостный гул, видела разматывающееся из клубка полотно чёрной дороги. Блестящей. Гладкой. Пожалуй, даже излишне глянцевой. Как сахарная глазурь, над которой они летели. И глядя на мечущиеся по земле блики, Рене знала, что им надо остановиться, – даже ей зеркальность асфальта казалась неправильной – но оборвать льющийся из-за спины восторг было бы слишком жестоко. Так что она не смогла, а вернее, не захотела, положившись на везение Энтони и собственную удачу. Ведь жива до сих пор, верно? А потом сквозь свистевший в ушах ветер Рене уловила молчаливую просьбу. И обернулась, потому что Энтони Ланг тоже хотел подарить ей немного безвозмездного счастья. Так, как умел.
А дальше мир завертелся. Перед глазами замелькали картинки, где бликующий светом шлем менялся на приближавшийся мокрый асфальт. Удивительно, но Рене отчетливо помнила два, казалось, не связанных факта: как выскользнула из пальцев Энтони зимняя куртка, и как он сам покатился по земле. Почему-то именно это напугало больше всего. Не боль в руках, не распоротое о дорожные камни лицо и не взвывшие от удара кости, а чёрное тело, что безвольно кувыркалось в такую же чёрную темноту. Один увиденный миг, но перед Рене он пронёсся кадр за кадром с такой ошеломляющей чёткостью, что сердце почти взорвалось от вновь охватившего страха. Она летела в свою пустоту, а в голове была только одна мысль – Энтони!
Изображение перед глазами неожиданно скомкалось, а потом заиграло сначала. Оно закружило вокруг исчезавшей в уличном мраке фигуры, пока Рене тянулась, звала, даже орала, но раз за разом оказывалась все дальше от мотоцикла. А потом воспоминания вовсе потеряли реалистичность. Перед глазами в снопе искр закружилось заднее колесо, куда наматывалась нитка дороги. Оно стремительно пожирало в себя полосы белой разметки и готовилось раздавить каждого, кто окажется с ним поблизости, так что Рене поползла прочь и попыталась утянуть за собой невесть как очутившееся рядом тяжёлое тело. А когда силы закончились, уткнулась в холодную кожу знакомой куртки, отчего в мире остался лишь ровный ритм чужого сердцебиения и… мята.
–Тони…
–Я здесь.
И снова мята-мята-мята, от чьей свежести наконец расслабились напряжённые мышцы. Рене провалилась в обычный сон.
Эхо переругивавшихся голосов продралось будто со дна, как бывает с эхом в глубоком колодце. Оно многократно отразилось от каменных стен, прежде чем выбралось на поверхность и взорвалось напряжённой речью. И Рене выплыла из небытия вместе со звуками.
– Извините, но на каком основании в этой ст’гане больничная палата вд’уг п’гев’гатилась в доп'госную комнату? Это неп'гиемлемо и недопустимо. П'гошу вас в последний р-р-раз – выйдите вон. Немедленно.
