Свидание казака с членами общества 13 марта было последним. Возвратившись из Петербурга в Царское Село, он доложил обо всем начальству и прекратил дальнейшие отношения со злоумышленниками. Все полученные им письма и другие документы, а именно два пригласительных письма Наумова и Антонии Эмме, визитную карточку, данную Наумовым и оказавшуюся впоследствии совершенно тождественною по форме и материалу с найденной на дверях квартиры супругов Эмме, и листок из блокнота Педьковой с записями об условных телеграммах – он представил к делу.
Одновременно с началом знакомства казака-конвойца с Наумовым розыскные органы стали тщательно следить за лицами, входившими в соприкосновение с ним. При этом было установлено, что Наумов состоит в отношениях с неким Владимиром Штифтаром, членом боевой группы Партии социалистов-революционеров, участвовавшим в организации убийства петербургского градоначальника фон-дер-Лауница, впоследствии казненным. Наблюдение за Штифтаром и его сообщниками в деле убийства фон-дер-Лауница: Гронским, также казненным, и неизвестной особой, именовавшейся «товарищ Ирина», выяснило, что «Ирина» в начале февраля 1907 года поселилась в Петербурге по улице Ярославской, в доме № 1, вместе с отставным лейтенантом Никитенко, а в качестве прислуги у них жила, под именем крестьянки Дарушичевой, интеллигентная особа, оказавшаяся Марией Алексеевой Прокофьевой, родной сестрой Прокофьева, погибшего в декабре 1906 года в Петербурге, в гостинице «Гранд-отель», при сопротивлении полиции, и близко знакомой убийцы министра внутренних дел Плеве – Сазонова, посещавшей последнего в тюрьме под видом его невесты. Как показали результаты дальнейшего наблюдения за Никитенко и «Ириной», они состояли в отношениях со следующими лицами: Наумовым, Синявским, Анной Пигит, а также дворянином Валентином Викторовым Колосовским, привлеченным к дознанию по обвинению и принадлежности к Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, и жившим по паспорту Юшкевича, мещанкой Екатериной Александровой Бибергаль, проживавшей по документу Стахович, жившим под именем почетного гражданина Сергея Дмитриева Булгаковского и на суде только открывшим, что он бывший студент Новороссийского университета Моисей Давидов Рогальский, привлеченный в Одессе по делу о преступном сообществе и скрывшийся от следствия и суда, и неизвестным, именовавшимся Валентином Сперанским. Свидания всех вышеперечисленных лиц между собой происходили иногда в квартирах присяжного поверенного Феодосьева и его жены Софии Константиновой, присяжного поверенного Бориса Фавстова Тарасова и его жены Ольги Петровой, и присяжного поверенного Дмитрия Захарова Чиаброва, а так же почетного гражданина Александра Яковлева Брусова.
Начиная с 31 марта все названные лица, за исключением скрывшихся «Ирины» и Сперанского, были постепенно арестованы. Обыски, проведенные у некоторых из них, дали серьезные результаты.
1. У Никитенко оказалось – несколько подложных паспортов, конспиративная переписка, чертеж, указывавший путь, по которому можно было проникнуть внутрь Царскосельского дворца, в помещение под кабинетом Государя Императора, два письма, в одном из которых автор, скрывающийся по инициалами «В.П.», говорит, что «ужасно опечалена инцидентом «с дядей», что означало великого князя Николая Николаевича, на жизнь которого было организованно покушение 13 февраля 1907 года путем положенного на путь Царскосельской железной дороги разрывного снаряда, и спрашивает Никитенко, нужен ли ему тот костюм, что она для него заказывала, и две телеграммы из Царского Села, отправленные 30 марта по адресу Феодосьева-Никитенко и гласящие: одна – «Приезжайте, заболел Степан», а другая – «Приезжайте, захворал Иван».
2. У Феодосьевых найдено большое количество революционной литературы, главным образом для пропаганды в войсках, обширная переписка по организации кронштадского военного мятежа, с указанием причин его неудачи и одной собственноручной заметкой Софии Феодосьевой, списки команд военных судов с кратким обозначением характеристики личного состава в смысле революционного настроения, и много явок различным чинам флота, входящим в состав военно-революционной организации. По этому поводу возбуждено при Петербургском губернском жандармском управлении особое дознание, в порядке 1035 статьи Устава уголовного судопроизводства, к которому София Феодосьева привлечена в качестве обвиняемой.
3. У Педьковой – записные книжки с шифром, рядом зашифрованных адресов, в числе которых указаны квартиры Чиаброва, Тарасова и Брусова, и отметкой о долге в кассу социал-революционной партии.
4. У Ольги Тарасовой – собственноручные записки ее о рассылке революционной литературы во многие местности Российской империи, и письмо, в котором неизвестный автор говорит, что он и его товарищи только в лице Тарасовой и Екатерины Александровны встретили действительных социал-революционеров, людей партийных, даже энтузиастов.
5. У Екатерины Александровой Бибергаль – подложный паспорт на имя Стахович, по которому она жила, паспорта на имя Антона и Мелании Лотоцких, 480 экземпляров седьмого номера «Солдатской газеты» издания Центрально комитета Партии социалистов-революционеров от 4 марта 1907 года, большое количество иногородних адресов, и письмо из Одессы, с просьбой сообщить фамилию военного судьи, который судил двух матросов, казнивших офицера».
Из объяснений, данных по делу обвиняемыми, представляется особенно важным показание Наумова. По его словам, он в ноябре 1906 года познакомился в столовой Технологического института со Штифтаром, который, посещая его и узнав о его нужде в средствах и отсутствии возможности их заработать, пригласил зайти на Зверинскую улицу в квартиру, где в назначенный день соберутся товарищи. В условленное время Наумов пришел в указанный ему дом, где встретил много лиц, которые заходили поодиночке, встречались с кем нужно и расходились, из чего Наумов заключил, что это была явочная квартира революционной организации. На предварительном следствии Наумов объяснил, что эта квартира принадлежала Александру Михайлову Завадскому, но на суде отказался от этого объяснения, заявив, что хозяин помещения ему известен не был.
Здесь он застал Штифтара и Никитенко, которого называли «Капитаном». Никитенко тогда же сказал, что он, как бывший моряк, интересуется революционным движением на форте, а когда Наумов заметил, что такое движение он наблюдал даже в Собственном Его Величества конвое, то Никитенко очень заинтересовался и стал расспрашивать Наумова, часто ли он бывает в Петергофе и Царском селе, а при прощании просил у Наумова разрешения его посещать, на что тот согласился, дав свой адрес. Относительно своих дальнейших соглашений с Никитенко Наумов дал разноречивые показания на предварительном и судебном следствиях. Первоначально он рассказал, что Никитенко во время посещений стал просить его сперва доставлять нужные сведения, не стесняясь расходами, а затем, приходя вместе со Штифтаром, вдвоем стали убеждать его убить Государя Императора в Царском Селе. Когда Наумов заявил им, что к Царскому Селу он никакого отношения не имеет, тогда Никитенко и Штифтар стали уговаривать его совершить цареубийство в Петергофе посредством разрывного снаряда или кинжала, смотря по условиям.
Чтобы дать возможность Наумову приблизится к встрече с Государем, они предложили ему поступить в придворную капеллу и стали давать деньги на обучение пению. Кроме единовременных получек ему регулярно платили свыше двухсот рублей, и еще 31 марта, в день ареста, он получил особо сто пятьдесят рублей. На суде обвиняемый отказался от этой части своего показания, отрицая склонение его Борисом Никитенко к убийству Его Величества, но вместе с тем подтвердил получение им денег от Никитенко в количестве сто двадцать пять рублей в месяц, кроме единовременных получек. Что касается обстоятельств знакомства своего с казаком конвойцем, то все изложенное выше по этому поводу Наумов вполне подтвердил, отрицая, однако, в своем показании на суде подговор казака к цареубийству. Из показаний учителя пения, к которому обратился Наумов в январе 1907 года с просьбой обучать его, видно, что подсудимый все время торопил его в деле обучения, требуя, чтобы подготовить его, Наумова, в три-четыре месяца.
Подсудимый Никитенко на суде объяснил следующее: не принадлежа к Партии социалистов-революционеров, а лишь разделяя ее воззрения, которым он сочувствовал еще во время своей службы во флоте, обвиняемый, по выходе в отставку и, переехав на жительство в Петербург, вошел в более близкие отношения с этой партией, желая посвятить свои силы той части ее деятельности, которая для него окажется более подходящей.
По ознакомлении с партийной организацией он остановился на боевой деятельности, как наиболее отвечающей его способностям и склонностям, но в это время Центральный комитет партии будто бы постановил прекратить террор, как в виду исполненного правительством обещания о созыве второй Государственной Думы, как и того, что террористические акты, в виду их учащения, перестали производить какое-либо впечатление на население. Не разделяя этого взгляда, обязательного, однако, для всех членов партии, он и не вступил официально в ее ряды, а задался целью, за свой личный страх и риск, собирать на всякий случай, для будущего времени, когда взгляды большинства членов партии может под влиянием событий измениться, разные сведения, могущие быть полезными для выполнения покушения на какое-либо высокопоставленное лицо. В этих видах он и вошел в отношения с Наумовым, и другими лицами, не имея, однако, определенного намерения подготовить покушение именно на Государя Императора.
