Не отказавшись выполнить поручение Сталина как таковое, Эренбург сразу же отказался участвовать в написании коллективной статьи, как Сталин ее задумал. Давая согласие выполнить приказ Сталина и столь же определенно отказываясь участвовать в коллективном труде, Эренбург старался не попасть в капкан: чтобы его имя использовали, а высказать то, что он хочет, и как он хочет — не дали. Писатель брал на себя бремя исторической ответственности за эту заказную и для него политически двусмысленную статью, понимая, что дает повод и тогдашним, и будущим «критикам» обвинять его в смертных грехах. Но зато он смог сказать гораздо больше того, что от него хотели получить и что ему позволили бы сказать в ином случае.
18 сентября 1948 г. заместитель председателя совета министров СССР Г. М. Маленков, (такова была официальная должность главного заместителя Сталина) отправил находящемуся на отдыхе вождю следующую записку:
Товарищу Сталину.
Перед отъездом Вы дали указание подготовить статью об Израиле. Дело несколько задержалось из-за отсутствия в Москве Эренбурга. На днях Эренбург прибыл. Мы с Кагановичем, Поспеловым и Ильичевым имели с ним разговор. Эренбург согласился написать статью и высказался против того чтобы статья вышла за несколькими подписями.
Посылаю Вам статью И. Эренбурга «По поводу одного письма». Если с Вашей стороны не будет других указаний, то мы хотели бы опубликовать эту статью во вторник, 21 IX, в газете «Правда»
Г. Маленков.[1176]
Отметим: цитируя эту записку в своей книге, Костырченко опускает слова о том, что писатель «высказался против того, чтобы статья вышла за несколькими подписями».
Они бы нарушили его простую схему: Эренбург — послушный исполнитель, ангажированный сталинской пропагандой.
Написанное Эренбургом в его статье не укладывается в формулу Костырченко: «поддержать советский внешнеполитический курс в отношении Израиля и развенчать в то же время в глазах советского еврейства сионизм как идею всемирного братства евреев». Пятнадцать лет спустя, вспоминая 1948 г., Эренбург привел в мемуарах целую страницу выдержек из той статьи[1177] — от всего сказанного он не отказывался и в оттепель (опустил лишь фразу: «только социализм решает еврейский вопрос»; либо, говоря так в 1948 г., он вынужден был кривить душой, либо расстался с этой иллюзией позднее). Да, статья Эренбурга, обращаясь к советским евреям, содержала многозначную оценку Израиля[1178] и однозначную информацию о том, что репатриация советских евреев в Израиль допущена не будет. Более того, она содержала молчаливое предостережение тем евреям, исповедующим сионизм и забывшим, где они живут, что их импульсивные выступления в Москве могут принести непоправимый вред всем советским евреям — и тем, кто сионизма не исповедует. Но эта же статья, обращенная к Сталину, содержала исторически подтвержденную мысль о позорности антисемитизма.
В итоговых суждениях книги о тайной сталинской политике («Еще одно задание Кремля», с которым Эренбург «справился успешно»; «популярность Эренбурга среди советского еврейства» исчезла; «это было полное фиаско человека, пытавшегося ответить на национальный вызов сугубо прагматически»), в той характеристике Эренбурга, которую дает автор писателю («идеологический коллаборационизм», «психология космополита», «убеждения антисиониста»[1179] и т. д.) даже не упоминается, что все эти годы писатель оставался едва ли не единственным в стране автором, упоминавшим проблему антисемитизма в СССР. Подчеркнем: по еврейскому вопросу Эренбург высказывался только в советской печати, ибо это позволяло высказать публичное осуждение антисемитизма (общее место для послевоенного Запада). От любых сугубо пропагандистских выступлений, с подачи власти, по этому вопросу на Западе Эренбург неизменно отказывался[1180]. Вдумчивые читатели понимали смысл эренбурговских инвектив и «общих мест» — так писал только он. Даже когда осуждающе говорилось об антисемитизме в США, внимательный читатель не мог не думать об СССР. Публично напоминая о недопустимости антисемитизма (в частности, ссылаясь на знаменитые слова Сталина: «Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма»), Эренбург напоминал читателям об идеологически неуязвимом оружии — открыто спорить с ним было невозможно (так, будущие диссиденты, безусловно учась у Эренбурга, требовали всего лишь выполнять конституцию страны). Направленные против антисемитизма пассажи Эренбурга внушали беззащитным читателям надежду (пусть иллюзорную), что худшего не случится.
В мемуарах писатель не признался, что его статья была написана по заказу Сталина, но сообщил: «Мне сказали, что статью Сталину посылали и он ее одобрил»[1181]. Это одобрение поддержало тогда в писателе надежду, что разнузданно антисемитских акций Сталин не допустит. Надежда оказалась сомнительной, и впредь Эренбург этого не забывал.
Дружеские отношения советских евреев к Эренбургу отнюдь не закончились в 1948 г. — в последующие 20 лет едва ли не большинство советских евреев относилось к писателю как к своему защитнику. Сошлемся на строфу стихов Бориса Слуцкого о похоронах Эренбурга:
Эти искаженные отчаяньемстарые и молодые лица,что пришли к еврейскому печальнику,справедливцу и нетерпеливцу…[1182]
3. Илья Эренбург в январе-феврале 1953 г.
Существует версия: в 1952–1953 гг. Сталин замышлял депортацию еврейского населения СССР в Сибирь и на Дальний Восток. Осуществление депортации должно было начаться сразу после процесса над кремлевскими «врачами-убийцами» (в большинстве своем евреями) и их казни. Суд над врачами не состоялся и депортация не осуществилась — Сталин умер. Версия существует, хотя прямых документов, с ней связанных, не обнаружено. Возможны три варианта: депортация готовилась реально, но следы этого замели; депортация лишь замышлялась Сталиным (тайно или обсуждалась в узком кругу) и, наконец, депортация не замышлялась, ее выдумали от страха сами советские евреи. В «Тайной политике Сталина» декларируется приверженность третьему варианту. Между тем семь лет назад в первом, ныне существенно расширенном, издании книги Костырченко содержался иной вывод: «Каковы должны были быть последствия этого процесса (над врачами. — Б.Ф.): массовая депортация евреев в Сибирь, как утверждают одни исследователи, или расправа вождя со своими ближайшими соратниками по политическому руководству, о чем пишут другие? А может быть, то и другое одновременно? Будем надеяться, что на эти и другие вопросы мы получим когда-нибудь однозначные ответы»[1183]. Теперь из того, что новых документов, подтверждающих или опровергающих версию о депортации, не добыто, автор делает тот самый однозначный вывод: «…отживает свой век и другая легенда времен холодной войны: вошедшие сначала в публицистику, а потом и перекочевавшие в научные издания „неопровержимые“ данные о планировавшемся якобы в СССР насильственном и повальном выселении евреев в Сибирь»[1184]. За прошедшие годы изменилось отношение автора к надежности всех свидетельств в пользу депортационной версии[1185] (члена сталинского Политбюро Н. А. Булганина[1186], ряда сотрудников спецслужб, приведенные З. С. Шейнисом[1187], и т. д.). Подкрепляя свой новый вывод, автор упоминает и отсутствие ссылок на депортационную версию в мемуарах Н. С. Хрущева[1188] (как известно, — устных, наговоренных на магнитофон, и рассказывал Хрущев разным лицам — разное). В этой связи приведем отрывок из рукописи воспоминаний об Эренбурге дружившего с ним в 1960-е гг. молодого тогда художника Б. Г. Биргера. Запись эта сделана им в 1974 г.[1189], она содержит рассказ Хрущева Эренбургу во время их встречи в Кремле 3 августа 1963 г. (Биргер был у Эренбурга вечером того же дня): «В 1952 году Сталин в присутствии нескольких членов Политбюро бросил фразу: „А не пора ли их проучить?“ Все присутствующие поняли, что он имеет в виду евреев и что это прямой призыв к погрому… Хрущев считал, что все понимали, что, если эта фраза просочится, то начнется погром, который впоследствии остановит Сталин, а виновным окажется кто-нибудь из выполнявших его волю»[1190]. Эту историю, если не ошибаюсь, Хрущев рассказывал не только Эренбургу. Депортация еврейского населения в этой версии замышлялась Сталиным как «спасение братского еврейского народа от справедливого гнева великого русского народа» (такая фраза попадалась мне в одной из зарубежных публикаций фрагментов воспоминаний Хрущева).
