– Так скажи мне, почему же твоя свадьба была богаче нашей? Разве ты не видишь, что все правители мира, все ханы и короли даже обрезание наших сыновей используют как повод лишний раз доказать нам свою дружбу и преданность? И уже долгие недели посылают к нашему порогу своих послов. Уже долгие недели они отправляют к нашим ногам самые дорогие подарки. Не осталось никого, кто бы не склонился перед нами, кто бы не попросил нас о милости. Даже посол нашего врага Карла V уже две недели ждет нашего приема. Разве ты не видишь силу нашего государства и великолепие нашей власти? И ты осмеливаешься говорить, будто ваша свадьба была богаче нашей! А может быть, мы просто неправильно тебя поняли?
Ибрагим слишком давно и хорошо знал Сулеймана. Огонь, запылавший в глазах падишаха, был знаком опасности. Расплатой могла быть голова. Но его эти пламенные взоры совершенно не пугали, потому что он тут же придумал, что ответить. Ему нужно было еще раз умилостивить султана:
– Вы все верно поняли, повелитель.
Воцарилось всеобщее молчание.
Ибрагим-паша как ни в чем ни бывало продолжал:
– Ведь мою свадьбу пожаловал своим присутствием царь царей и шах шахов, повелитель повелителей, султан Сулейман Хан.
Ибрагим надеялся, что эти слова успокоят падишаха и пламя в его глазах погаснет, но этого не произошло. На лице падишаха была холодная, как лед, улыбка.
Тем же вечером Искендер-паша велел своей жене Семихе: «Иди к Хюррем, скажи ей, что Ибрагим-паша вот-вот попадет в руки палача. Он уже подставил свою шею под петлю. Теперь конец той веревки в руках Хюррем».
И Хюррем потянула за тот конец. Когда вечером к ней в покои вошел султан Сулейман, обуреваемый сомнениями, она спросила: «Как себя чувствует повелитель?»
– Праздник нас, кажется, утомил, Хюррем Султан.
Хюррем удивилась: «Разве львы устают?»
– Ты знаешь, мне не дают покоя многие вопросы. Но на эти вопросы нет ответа.
Султан рассказал жене о разговоре, который у них произошел с Ибрагимом-пашой. В голосе его слышалась обида:
– Когда он построил себе дворец, едва ли не прекраснее султанского дворца из наследства наших отцов, мы молчали. Когда он жил в роскоши, которую мы не позволяем и себе, которой считаем себя недостойными, мы не замечали. Когда он решил поставить посреди Ипподрома римские статуи, которые я привез из Буды, мы ничего не сказали. Когда подданные говорили, что Ибрагим I разбил идолов, а Ибрагим Сулеймана воздвиг – мы тоже молчали, только лишь велели помалкивать остальным визирям. Когда он говорил послам, пришедшим к нам на поклон, – у кого печать, тот и Сулейман, и если печать у меня, то я Сулейман, и раз падишах не велел мне другого, то как я прикажу в этом мире, так и будет – мы делали вид, что ничего не слышим. Он совершает любые бесстыдства. Вина его перед нами безгранична. Но он ее стремится не замечать.
Хюррем слушала его молча. Она теребила подол платья. Сулейман знал, что жена делает так всегда, когда хочет сказать что-то важное.
– А теперь говори то, что собиралась сказать, Хюррем!
– Пусть повелитель не смеется над нами. Но мы все никак не можем понять, почему султанскую печать носит кто-то другой, а не сам султан.
– Так делали наши отцы, так было и так будет. Печать наша, а носит ее другой человек. Падишах не должен сам пользоваться печатью. Печать хранит великий визирь.
– Ну я же сказала, Сулейман, – прощебетала Хюррем, обнимая мужа. – Ну ты же видишь, у рабов ум короток. Откуда мне знать, как нужно. Но мой глупый женский ум не дает мне покоя. А вдруг тот, кто носит печать, приложит ее к чему-нибудь, что не понравится ее владельцу?
Сулейман застыл:
– Кто же на это осмелится, женщина? Ведь за это можно лишиться головы!
Хюррем вздохнула:
– Конечно, кто же на это осмелится. К тому же, если и воспользуются, ну и что? Повелитель просто возьмет и скажет: «Мы печать не ставили, это не наши слова». Только и всего.
Тем вечером впервые за много лет Хюррем пела песню, пока падишах лежал головой на ее коленях и отдыхал. Она была уверена, что наутро султан первым делом отберет у дерзкого Садразама печать.
LIV
Султан Сулейман набросился на Садразама Ибрагима-пашу, замершего на пороге:
– Накорми этого пса и приведи его немедленно ко мне!
– Неверный уже давно сыт и всем доволен. А сейчас на коленях ждет, чтобы у престола великого падишаха поцеловать ему ноги.
– Тогда веди его сюда!
Посол австрийского короля Фердинанда, ожидавший с большой делегацией приема у Сулеймана, ничего не понял из этих слов, так как не знал традиции, согласно которой падишахи обычно принимали послов из христианских стран. Силы его были на исходе оттого, что вот уже много недель он тщетно обивал пороги Стамбула. Каждый визирь, к которому ему удавалось попасть, встречал его пренебрежительно, и совершенно не помогало то, что он торжественно объявлял каждому вельможе: «Я посол великого короля Австрии Фердинанда, брата Карла V, императора Испании и священной Римской империи». И вот теперь посол, который был на грани нервного срыва от всевозможных унижений, стоял перед Ибрагимом-пашой. Тот взял его за руку и подтолкнул к огромной двери. Когда дверь распахнулась, два великана-стражника, стоявшие по обе стороны от нее, толкнули его в спину, показывая войти. Он слабо знал язык, но прекрасно понял, что падишах назвал его псом, а Садразам – неверным.
Когда посол оказался внутри, он чуть было не ослеп от окружавшего его великолепия. Падишах сидел на троне под расшитой жемчугом занавесью в окружении девяти визирей. Визири стояли, сложив руки на животах и слегка склонив голову, словно бы их тюрбаны были слишком тяжелы для их голов. Купол зала был расписан золотом, и дневной свет, лившийся в окна, отражался в кафтане Сулеймана, сплошь покрытом бриллиантами и рубинами. Посол не мог решить, что выглядит великолепнее: трон Сулеймана или он сам. Рядом с троном были установлены бунчуки, также усыпанные драгоценными камнями. На голове падишаха красовался огромный тюрбан, обвязанный тремя рядами бриллиантовых лент. На тюрбане сверкал рубин размером почти с кулак, над которым раскачивалось павлинье перо. Падишах был бледен. Его глаза и тонкий нос свидетельствовали о несгибаемой воле.
Посол, который повидал в Европе уже почти все дворы и насмотрелся на великолепие, чувствовал, что роскошь, посреди которой он оказался, словно бы гнетет его. Он не чувствовал себя таким слабым и беспомощным ни перед Карлом V, ни перед папой Римским. Он постарался взять себя в руки и повести себя так, как его учили. Он наклонился, поцеловал подол кафтана падишаха и, вспомнив наставления, полученные при дворе, не смел ни заговорить, ни даже поднять глаза.
