В церкви Ильша уже освоился. Сразу прошёл за алтарь, где томился, ломал пальцы отец Савва, приходский поп. Вошедшему он очень обрадовался.
— Слава Господу! Сижу сам не свой. Давеча двое слуг Ромодановских заходили. У меня сердце так и сожалось! А они свечку поставить… — Священник семенил за Ильёй по стёртым ступеням, ведшим в подвал. — Только-только ушли — Фрол Протасьич сам-второй. При нём мужичок такой, юркий, не назвался, как по имени. Может, знаешь такого?
— Знаю.
Эге, Бык с Юлой уже здесь, понял Ильша, стоя перед входом в подземелье и прикидывая, как лучше заносить медный лист. Щель была узкая.
Пришлось сворачивать наподобие свитка. Когда медь зазвенела в могучих руках богатыря и скрутилась, будто пергамент, поп перекрестился.
— Ну и силу ниспослал тебе Боже, сыне! Мне с тобой идти, или как?
— На что ты мне? Там и без того тесно. — Илья повесил себе на шею мешок с инструментом и заготовками. — Сказано тебе, где быть — вот и жди.
В галарее через каждые десять шагов стояло по фонарю, свод был укреплён свежесрубленными опорами. Бог весть, когда и для каких нужд был прорыт в московской земле этот потаённый ход. Может, ради татарского или польского сидения — ведь Кремль близко. А может, при царе Иоанне Грозном, у которого тут рядышком стоял Опричный дворец. Мало ли на Москве в разные времена водилось любителей таинственности?
Там, где рытьё было недавнее, под ногами хлюпала жижа. Долго этот проход не продержится, подмоют его почвенные воды, подумал Ильша. Ну да долго и не нужно. Сегодня ночью всё окончится.
Идти было порядком, да с тяжёлым мешком на шее и шестипудовой медной скаткой. Руки-то ничего, а вот ноги устали.
Ввалившись в прямоугольную камору, которой заканчивалась галерея, Илья шумно вздохнул, а лист бросил. Тот распрямился, заскакал по земле. От оглушительного звона заложило в ушах.
— Чтоб тебе повылазило, дубина! — Прикованный к стене Фрол перекрыл грохот своим зычным голосом. — Раньше времени свод обвалишь!
Главарь заговора, хоть и передался Преображёнке, а всё же доверия к нему не было. В обхват туловища держал пятидесятника железный пояс, от которого к кольцу в стене тянулась толстая цепь. Её Илья сам давеча укрепил и проверил, надежна ли.
У другой стены сторожил Юла с двумя пистолями за поясом. Его дело было присматривать за Быком.
А понадобился Фрол вот зачем. По замыслу Ильи, чтоб ударная сила не рассеивалась, вокруг пороховой бочки следовало поставить медный раструб. Тогда взрыв весь пойдёт вверх, прямо под княжий терем. Бочка — она широкая. Одному Илье вокруг неё обернуть лист не хватит рук. Нужно, чтобы с другой стороны кто-то крепко-накрепко придерживал. Обычных мужиков на такое дело потребно трое, если не четверо. А где их взять при такой секретности? Но даже если и сыскались бы, всё равно им вокруг бочки не разместиться — тесно. Использовать Фрола предложил хитроумный Зеркалов, а Бык только рад: выслуживать вину, так уж выслуживать. Для того и доставлен сюда — вольно, без оков и стражи. Бежать ему некуда и незачем, поздно. А что близ пороховой бочки он будет скованный, это Зеркалов, знаток душ, тоже правильно придумал. Волчина, даже и прикормленный, всё одно — волчина. Вдруг бешеному пятидесятнику взбредёт в голову подорвать князь-кесаря вместе с собою? На этот случай и приставлен главный шпиг — человек проверенный, хладнокровный, и отменный стрелок. Ничего не упустил Автоном Львович, всё рассчитал до мелочи.
— Будешь дурить, стукну, — предупредил Илья, прежде чем расстегнуть на пленнике пояс. — Ставь эту штуку вот этак… Держи крепко, чтоб не шелохнулась.
Юла встал у Быка за спиной, в трёх шагах, взвёл на обоих пистолях курки.
— Держишь, что ль?
У Фрола на лбу выступила жила, зубы заскрипели, из груди вырвался натужный рык, но не подкачал пятидесятник, дал Илье согнуть нетонкий лист, как следовало.
Быстро вставив в заранее просверленные дырки несколько стальных скреп, Илья предупредил:
— Отпускаю. А ты оба конца держи. Соскочат — убить могут.
И пошёл колотить молотком, заклёпывать — сам оглох и остальных оглушил. Зато управился быстро. Раструб встал, будто влитой. С одной стороны — круглое отверстие, куда Ильша всунул долото, просверлил в бочке дыру для фитиля.
Дальше пустяки: вставить снур, смочить его маслом, отсчитать длину, чтоб хватило на четверть часа горения. Переход до церкви долгий, а бегать Илья не свычен.
Бык с любопытством наблюдал, как ловко и красиво работает мастер.
— Жалко, ты мне раньше не встретился. Может, столковались бы, — вздохнул пятидесятник. — Глядишь, по-иному бы у нас всё вышло.
Шпиг прикрикнул на него:
— Ну ты гляди, вор! Всё Автоному Львовичу доложу!
Но прикрикнул не грозно, больше по обязанности. По дёрганому лицу Юлы было видно, что очень ему всё это не нравится — и подземелье, и близость пороха, и подопечный.
— Приковал бы ты его обратно, что ли, — попросил преображенец, а когда увидел, что Илья, занятый фитилём, не торопится, пробормотал. — Ну, тогда я сам. Смотри, вор! У меня рука твёрдая.
Положив один пистоль на землю, а второй наставив Быку прямо в грудь, он кое-как замкнул на поясе арестанта пояс и с облегчением убрался к противоположной стене.
Теперь оставалось только ждать ночи. У Ильши были часы собственного изготовления, лучше немецких: с половину райского яблочка, на каждый час вылазит своя картинка, на полчаса бой, на четверть часа звон, а минут не было вовсе, ибо минуты — суетная чужеземная выдумка и русскому человеку ни к чему, у нас в языке и слова такого нет.
Зеркалов сказал, что князь-кесарь вернётся со службы поздно, не ранее третьего часа пополуночи. Дозорные стрельцы, едва увидев приметную карету, по цепочке дадут знак отцу Савве. Тот спустится в подкоп, ударит половником в оловянный таз — то и другое поп принёс из дому, окропил святой водой и посулился хранить в почёте, внукам показывать: вот, мол, чада, чем на Руси пала власть сатанинская.
Услышав оловянный стук, Ильша запалит фитиль. И пойдёт всё, покатится, как обвал с горы — не остановишь. За взрывом на Большой Никитской вспыхнут пожары и ударит набат. Англицкий посланник отправит Алёшку сообщить, что князь-кесарь взорван и в Москве началась смута. Стрельцы, что засели в засаде у Преображёнки, будут схвачены солдатами и ярыгами. Митьша погасит пожары. Ромодановский объявится жив и здоров. И объегорят наши бесы чужеземных чертей. Загрызли бы они друг дружку и провалились все вместе в преисподнюю, то-то человечеству бы радость…
Словно в ответ на невесёлые Ильшины мысли, Фрол заворочался, завздыхал. Ему, думать надо, было много тяжелей. Сначала своё отечество врагу продал, потом продал собственных товарищей. А по виду мужик сильный, не ломкий.
