Слова Шеремета прекрасно подходили к командиру соединения им. Берии Андрею Грабчаку. О том, из-за чего он ругался с соседними командирами, узнали даже представители немецких спецслужб: «Нервный до такой степени, что порой больше похож на сумасшедшего. Много болтает, прославляет себя и свои способности, поэтому командиры банд относятся к нему, как [к] несерьезному полусумасшедшему человеку. Он это замечает и со всеми ссорится. (…) Сам придумал себе кличку “Буйный”, желая кличкой соответствовать своим действиям. (…) Чрезвычайно насторожен к приходящим “новичкам”, большинство новых расстреливает по одному тому, что они кажутся ему подозрительными»[1370]. О том же писал в ЦК секретарь Каменец-Подольского подпольного обкома КП(б)У Степан Олексенко: «Занимался отрядом Грабчака-“Буйного” и Подкорытова-“Спартака”. Приказы их еще страннее, чем радиограммы. Люди отряда страдают манией преследования немецкими агентами. Грабчак — опасный дурень, мечтающий о славе и больших делах. Диверсионная работа и засады весьма сомнительны, а утопических проектов много, комиссар достоин командира. Они никому в отряде не верят, установили тайных контролеров для диверсионных групп»[1371].
Многие действия этого партизанского командира и составленные им документы заставляют со вниманием относиться к утверждениям о психических расстройствах Грабчака. Например, по свидетельству Ильи Старинова, «Буйный» заявил местным жителям, чтобы они в разговорах с немцами не скрывали численность и расположение его партизанского отряда, а около лагеря поставил настоящую пограничную заставу — в качестве своеобразной демонстрации силы[1372]. В другом случае Грабчак самовольно пытался назвать свое соединение именем начальника УШПД, что вызвало резкие возражения Тимофея Строкача[1373].
Даже во время в общем-то рядовых конфликтов с соседями стиль действий Грабчака был весьма странен. Например, после того, как соседний партизанский отряд задержал двух партизан из соединения им. Берии, Грабчак сделал логичный шаг — направил командиру отряда требование вернуть партизан. А вот форма этого письма показывает психологические особенности «Буйного»: «В случае Вашего сопротивления добьюсь перед Москвой в кратчайшие сроки принятия мер в отношении Вашего отряда, как срывающего огромную политическую кампанию по организации восстаний крупных гарнизонов.
Национальный психологический склад в районе моих действий имеет исключительно колоссальное политическое значение, распыление которого ни в коем случае недопустимо. Прошу учесть важность данных мероприятий и выполнить мое предложение. В случае невыполнения Вы будете привлечены к ответственности Центральным штабом партизанского движения Украины»[1374].
Неприязнь после личной встречи возникла между командиром Ровенского соединения № 2 Иваном Федоровым и командиром отряда им. Сталина Черниговско-Волынского соединения Григорием Балицким, записавшем в дневнике: «Настоящий мильтон (И. Федоров до войны служил в милиции. — А. Г.), большой чудак, болтун, бездельник. Побыли у этого чудака до 9 часов утра 10.1-44 г. Впечатление осталось об этом [унтере] Пришибееве очень отвратительное»[1375].
Немецкие разведчики отметили одну из основных черт личности и другого командира, Михаила Наумова — высокомерие: «Развязен и заносчив перед своими коллегами по бандитизму»[1376]. В личных письмах к другим партизанам часто прослеживается желание Наумова как-то уязвить респондента. Например, в письме Шитову Наумов поставил постскриптум: «Я бы мог, конечно, информировать Вас о проступках некоторых Ваших партизан, но они мне сказали, что Вы со штабом находитесь где-то за железной дорогой, в Белоруссии»[1377]. Устав от склоки, Наумов послал Шитову письмо, в котором пригласил его на примирительный обед, но даже в этом случае продемонстрировал снисходительное отношение: «Я, хотя и не пьющий, но заказал специально для вас подготовить горилки»[1378]. В другом случае в письме Хрущеву командир кавалерийского соединения продемонстрировал свое самомнение. Он безапелляционно заявил, что «партизанское движение Украины» находится в глубоком кризисе, вызванном бездельем большинства партизанских вожаков: «На мой взгляд, до сих пор на Украине воевали только Ковпак, Андреев, Мельник, Федоров и некий Наумов (простите за нескромность)»[1379]. Командир кавалерийского соединения предлагал для преодоления кризиса поставить во главе зафронтового филиала УШПД Сидора Ковпака, который «не постеснялся бы установить жесткий контроль на месте над всеми партизанскими формированиями». «Смелое» предложение
Наумова было, разумеется, отвергнуто, а самому Наумову, по совету Хрущева, Строкачем были сделаны соответствующие разъяснения, призывающие к более уважительному отношению к коллегам[1380].
Впрочем, на тот момент Строкач уже привык посылать за фронт подобные указания. После очередной ссоры начальник Каменец-Подольского штаба партизанского движения Сергей Олексенко, командир соединения им. Хрущева Иван Шитов и его комиссар Скубко 1 июля 1943 г. направили Строкачу радиограмму:
«Недоговоренности первых дней после встречи урегулированы, сейчас между нами взаимоотношения самые настоящие, большевистские, и пускай не думают, что мы будем драться между собой, а не с немцами»[1381].
Но далеко не всегда было так. Приведем также и известные на настоящий момент случаи убийства одних партизанских командиров другими.
Весной 1943 г. Сумское соединение пошло на север Киевщины. Ковпак позже писал, что «в приказе тов. Хрущева говорилось о необходимости создания партизанских отрядов в Киевской области и активизировать их действия. Во исполнение данного приказания, мы вскоре связались с Розваженским партизанским отрядом Киевской области, насчитывающим к моменту встречи до 80 бойцов с очень малым вооружением и почти ничего не делающим. С целью организационного укрепления отряда, он был подчинен нам. Командир отряда Савченко Марк Яковлевич, бывший начальник полиции Розваженского района нами был разоблачен как изменник Родины и расстрелян»[1382].
Согласно акту о расстреле командира местного отряда, этот человек действительно был полицаем, но потом из-за совершенных на службе немцев должностных преступлений вынужден был бежать в лес, где создал партизанский отряд. Одним из пунктов обвинения ковпаковцев было то, что «будучи командиром подпольной партизанской организации, Савенко категорически запретил расстреливать немцев после разоружения одного из полицейских отрядов»[1383]. Акт не содержит никаких сведений об антисоветских действиях Савенко — лишь упоминание о его разгильдяйстве, пьянках и безделье. Таким образом, по сути, ковпаковцы расстреляли лояльно настроенного к советской власти партизанского командира, хоть и обладавшего с любой точки зрения сомнительным прошлым. В рамках советской системы подобными делами занимался НКВД, т. е. речь идет о превышении Ковпаком полномочий, данных ему УШПД и ЦК КП(б)У.
Другой случай произошел в Черниговской области. Подполковник Иван Бовкун (1908 г. р.), командир 19-го мотострелкового полка 13-й танковой дивизии 5-й армии осенью 1941 г. попал в окружение, после чего несколько месяцев работал официантом офицерской немецкой столовой в г. Нежине. В мае 1942 г. он убежал в партизанский отряд под командованием Стратилата, где был назначен командиром взвода. Отряд в боях с немцами был рассеян, а Бовкун стал командиром отдельно действующей партизанской группы, насчитывающей несколько человек. Рядом оперировала другая партизанская группа под командованием Константина Бабича и Алексея Брусиловца (всего — 11 человек), командиров и бойцов которой Бовкун пытался уговорить влиться в свой отряд. Последовал отказ, и на совещании коммунистической ячейки отряда Бовкуна по настоянию командира было принято решение убить командиров соседней партизанской группы, которую 14 октября 1942 г. пригласили на очередной раунд переговоров. О дальнейших событиях информируют материалы расследования ЦК КП(б)У: «Во время переговоров в курине (землянке. — А. Г.) Бабич [выстрелом из пистолета ТТ в лицо[1384]] был Бовкуном ранен, откуда выбежал, пытаясь спасти себя, но Бовкун приказал партизану своего отряда догнать и пристрелить Бабича, что и было совершено.
В этот момент Кихтенко — комиссар группы Бовкуна — в упор очередью из автомата в присутствии всех партизан убил Брусилов-ца — комиссара группы Бабича. Только после этого Бовкуну удалось воспользоваться вооружением партизанской группы Бабича и присоединить его личный состав»[1385]. Через некоторое время по указанию Бовкуна один из его партизан Шевелев, а также жена Бовкуна Оксана Боровко убили жену фронтовика и мать шестерых детей партизанку Шумейко, по недомыслию прилюдно угрожавшую Бовкуну разоблачением. В мае 1943 г. партизаны Бовкуна по его инициативе попытались уничтожить командный состав одной из партизанских групп УШПД (командир — Кривец). Потерпев неудачу, Бовкун стал воровать у других отрядов грузы, выбрасываемые УШПД с самолетов, угрожая оружием всем, кто пытался ему помешать. Запугиванием этому предприимчивому партизанскому вожаку удалось все же подчинить несколько отрядов. Постепенно соединение Ивана Бовкуна «За Родину!» выросло до 3000 человек. В сентябре 1943 г. в ходе командировки в Москву исчез комиссар Бовкуна, ранее назначенный им вместо Кихтенко — Стратилат, находившийся с Бовкуном в натянутых отношениях. Предположительно его убила возглавлявшаяся упомянутой Оксаной Боровко группа партизан соединения «За Родину!», в те дни также посланная Бовкуном в столицу. 4 января 1944 г. Иван Бовкун за удачную организацию помощи, оказанной его партизанами Красной армии при форсировании Днепра, получил звание Героя Советского Союза. Однако, когда всплыли факты о «внутрикорпоративных» убийствах, совершенных или организованных Бовкуном, ЦК КП(б)У передал это дело в НКГБ УССР. Бовкуна арестовали, судили, разжаловали, лишили всех званий и приговорили к тюремному заключению. Отсидев несколько лет, Бовкун был из тюрьмы «вызволен» — вероятно, какие-то перемены в партийном руководстве Украины позволили покровителям бескомпромиссного партизана «замять дело». Более того, Бовкуну вернули воинское звание и награды, в том числе Золотую Звезду Героя Советского Союза. Доживал свой век бывший командир соединения «За Родину!» во Львове, в качестве военного пенсионера.
